Хрупкое равновесие
Наконец-то дописала эту главу,не особо ей довольна,надеюсь что следующая будет намного лучше. Но надеюсь вам понравится. (5.850 слов)
Приятного чтения!❤️
Так прошло более двух недель. Две недели ледяного молчания, колющих взглядов и отворотов. Близнецы упорно не шли на контакт, как бы Милия ни пыталась их остановить в коридоре или за столом. Отчаяние и непонимание грызли её изнутри, и в конце концов она приняла отчаянное решение. В глухую синюю ночь, когда замок погрузился в сон, она, собрав всю свою волю в кулак, направилась в Выручай комнату.
По пути её не покидали воспоминания. Она вспомнила, как впервые показала им эту комнату, как их лица озарились восторгом и безграничной благодарностью. Эта мысль вызвала на её губах горькую, тоскливую улыбку. И вот, будто отвечая на её боль, стены раздвинулись, открыв знакомую дверь.
---
Дверь в Выручай комнату возникла перед ней так же внезапно, как и в тот первый раз. Но теперь она казалась не вратами в мир чудес, а входом в льдистую пещеру. Милия стояла перед ней несколько долгих секунд, прислушиваясь к глухому стуку собственного сердца. Она боялась. Боялась той стены, что выросла между ними. Боялась увидеть в его глазах ту же ледяную пустоту.
Она вошла.
Комната приняла облик гибрида мастерской и лаборатории. Повсюду были разбросаны чертежи, компоненты для зелий, а в углу стоял тот самый диван, на котором они втроём когда-то хохотали до слёз, придумывая название для новой «вредилки». И сейчас на нём сидели они. Фред, склонившись над каким-то сложным механизмом, и Джордж, что-то зашифровывавшим на пергаменте.
Звук открывающейся двери заставил их замереть. Два пары одинаковых карих глаз уставились на неё. Сначала — удивление. Затем — словно по команде — ставни захлопнулись. Их лица стали гладкими, бесстрастными, как отполированный мрамор.
— Ранкорн, — произнёс Фред. Он отложил инструмент и медленно поднялся. Его голос был ровным, безжизненным, без единой знакомой нотки насмешки или тепла. — Что ты здесь забыла?
Эти слова ударили её с такой силой, что она физически отшатнулась.
— С каких это пор... — её собственный голос прозвучал хрипло и неестественно тихо, — ты называешь меня по фамилии, Фред?
Он не моргнул и глазом.
— Какая, в сущности, разница? Зачем ты пришла, Ранкорн?
За его спиной Джордж опустил взгляд, его пальцы нервно постукивали по столу. Он был напряжён, как струна, и всем своим видом говорил: «Я здесь, но я не с тобой». Это молчаливое предательство ранило почти так же сильно.
— Что с вами? — её голос сорвался на крик, рождённый отчаянием. Слёзы, которые она пыталась сдержать, выступили на глазах, застилая мир водянистой пеленой. — Пожалуйста! Скажите мне! Что я сделала? Я же... я же ваша Мили. Ваша Мими. Почему вы отворачиваетесь от меня?
Фред сделал шаг вперёд. Его движения были резкими, угловатыми.
— А ты сама что, не догадываешься? — он язвительно усмехнулся, и эта усмешка была похожа на оскал. — Мы всегда считали тебя умной. Докажи.
— Хватит! — взмолилась она, чувствуя, как по щекам текут горячие струйки. — Почему ты так жесток? Что с тобой не так?!
— Со мной? — он фальшиво удивился, широко раскрыв глаза. — Со мной всё в порядке, Ранкорн. Это с тобой что-то не так. Ты — ходячее недоразумение. Жалкая пародия на волшебницу. Не зря все за твоей спиной шепчутся. Не зря Снейп тебя презирает. Он, как никто другой, видит твою суть.
Каждое его слово было точно отточенным кинжалом, и он вонзал их в самые больные места, в те самые страхи, которые она тщательно скрывала ото всех, но делилась с ним. Он использовал её уязвимости против неё.
— Твои вечные слёзы... — продолжил он с ледяным презрением. — Это оружие слабых. Ты не способна ни на что, кроме как лить слёзы и искать, за чью спину спрятаться. Ты — обуза. Для Макгонагалл, для нас. Настоящим волшебникам не место рядом с такими, как ты.
Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Её мир рушился. Человек, чьи прикосновения были для неё спасением, чьи шутки возвращали её к жизни, теперь стоял перед ней и методично, с холодной жестокостью, уничтожал всё, что в ней было.
И тогда в её сознании, из самой глубины, откуда-то из-под спуда, послышался тот самый голос. Сладкий, как испорченный мёд, и пронзительный, как лезвие бритвы.
«Ну вот, видишь? Я же говорила... Они все одинаковы. Предают. Унижают. Но ты... ты можешь заставить его пожалеть о каждом слове. Просто протяни руку... Возьми свою палочку... Скажи «Круцио»...»
За голосом последовал смех — высокий, визгливый, полный чистого, неудержимого безумия. Он заполнил её череп, вытесняя все мысли.
— НЕТ! — закричала она, вжавшись ладонями в виски. — ЗАМОЛЧИ! УЙДИ! Я НЕ СДЕЛАЮ ЭТОГО!
Её крик, полный настоящего, животного ужаса, заставил близнецов встрепенуться. Маски ледяного безразличия разбились вдребезги, обнажив шок и растерянность.
— Милия? — осторожно, как к дикому зверьку, обратился к ней Джордж, делая шаг вперёд. — Что происходит? Ты в порядке?
Но она его не слышала. Голос в её голове набирал силу, становясь навязчивым и властным.
«Он боится! Смотри, как он испугался! Добей его! Он назвал тебя слабой — докажи, что это не так! Он разбил тебе сердце — разорви его душу! «Круцио», Милия! Всего одно слово!»
— НЕТ! НЕ ПОДХОДИ КО МНЕ! — она дико отшатнулась, когда Джордж протянул к ней руку, и ударила его по ладони. Её собственные пальцы были ледяными. Она подняла на них взгляд, и в её некогда ясных глазах бушевала чужая, тёмная буря. — ЗАМОЛЧИ! ПРОШУ! ОСТАВЬ МЕНЯ!
Она схватилась за свои волосы, с такой силой, что казалось, вот-вот вырвет их клочьями. Её тело содрогалось в конвульсиях, разрываемое борьбой между её волей и чужеродной силой, что пускала корни в её разум.
— Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! — прошипела она уже чужим, искажённым голосом, обращаясь не к ним, а к тому, что сидело у неё внутри. — НЕНАВИЖУ!
Больше она не могла здесь находиться. Не могла дышать этим воздухом, пропитанным предательством и болью. Резко развернувшись, она выбежала из Выручай комнаты, хлопнув дверью с таким грохотом, что с полок посыпались склянки. Не в силах больше это выносить, она резко развернулась и выбежала из комнаты, оставив близнецов в ошеломлённом, ужасающем молчании. Она бежала по коридорам, не видя ничего перед собой, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей боли и оглушающего шепота в голове.
Она не помнила, как оказалась в подземелье. Она прислонилась к холодной, сырой стене, пытаясь перевести дыхание, захлёбываясь слезами и собственными рыданиями. Вдруг дверь позади неё со скрипом отворилась, и она, потеряв равновесие, резко обернулась, врезавшись взглядом в того, кто стоял в проёме.
---
Подняв голову, она увидела строгую, аскетичную фигуру Северуса Снейпа. Его тонкие губы уже готовились изречь очередную язвительную тираду, но, всмотревшись в её заплаканное, искажённое страданием лицо, он замер. На мгновение в его чёрных, как смоль, глазах мелькнуло неподдельное изумление, сменяющее привычное презрение.
— Ранкорн, что, черт возьми, с вами? — его голос прозвучал резко, но без обычной ядовитости. Твёрдой рукой он помог ей подняться и, не выпуская её локоть, коротко бросил: — Следуйте за мной.
Он провёл её в свой кабинет, где в воздухе витал густой, терпкий аромат сушёных трав и чего-то металлического. Усадив в жёсткое кожаное кресло, он наблюдал, как она безучастно уставилась в одну точку, по её бледным щекам беззвучно текли слёзы.
— Замолчи... прошу, замолчи... — бессвязно бормотала она, сжимая виски пальцами.
— Что вы говорите, мисс? — Снейп повернулся от стеллажа с ингредиентами, его брови поползли вверх.
— Голос... он приказывает... — её собственный голос был хриплым, сорванным, чужим. — Говорит... Вам всё равно не понять.
— Голос? — Снейп медленно приблизился, его чёрные глаза сузились. Он протянул ей стакан воды. — О каком голосе идёт речь?
— Просто... голос. Он приказывает, а я... я не помню, — она бессильно пожала плечами. — А этот смех... он безумен. Может, я и вправду сошла с ума, профессор? — Она подняла на него взгляд, и он увидел в её некогда ясных, небесно-голубых глазах тревожные тёмные крапинки, чужие и пугающие.
Он долго и пристально изучал её, его проницательный взгляд, казалось, сканировал каждую черту её лица.
— Милия, — произнёс он неожиданно мягко, — как давно это началось? — Он поднялся и направился к шкафу с зельями.
— Если брать в расчёт смех, то... — её прервала резкая, пронзающая головная боль. Она вскрикнула и согнулась, схватившись за голову. — А-а-а!
Снейп мгновенно развернулся. Увидев её мучения, он быстрым движением достал из шкафа небольшую колбу с дымящейся жидкостью и протянул ей.
— Выпейте. Немедленно.
Она, не раздумывая, залпом опорожнила колбу.
— Что это? — спросила она, с трудом переводя дыхание и вращая пустой сосуд в пальцах.
— Вам станет легче. А теперь продолжайте, — он вернулся к своему креслу за массивным дубовым столом, сложил руки и уставился на неё, всем видом показывая, что не потерпит возражений.
— Не думаю, что это так важно... для вас, — она попыталась съёжиться, отгородиться.
— Если я что-то сказал, будьте добры продолжать, — отрезал он, и в его голосе вновь зазвучали стальные нотки.
— Хорошо, — она с поражённым видом закатила глаза и начала свой рассказ. Она говорила обо всём: о голосах, о смехе, о провалах в памяти и о всепоглощающем страхе. Снейп слушал, не перебивая, лишь изредка задавая уточняющие, точные вопросы, кивая и изредка издавая короткий, неслышный вздох.
— Интересно... весьма интересно, — пробормотал он, когда она закончила. — И что же вы забыли в столь поздний час в подземельях?
— Я... мне нужно было поговорить с... — её голос снова дрогнул, а на глазах выступили новые слёзы.
— С Уизли? — Снейп язвительно приподнял бровь.
— Но... как вы догадались?
— Неважно. Полагаю, разговор не задался?
— Я ему так доверяла... — её голос сорвался на шёпот, полный боли. — А он... он просто уничтожил меня. — Слёзы снова потекли по её щекам, и она принялась яростно их вытирать.
Снейп наблюдал за этим с странным, невыразительным интересом.
— Зачем вы их вытираете? — спросил он неожиданно.
— Это... слабость, — выдохнула она, опуская голову.
— Слабость, — он повторил это слово, растягивая его, словно пробуя на вкус. — Глупости. Слёзы — это не слабость. Это свидетельство того, что нечто внутри вас ещё живо, несмотря на все попытки это уничтожить. Слабость — это позволить им стереть вас в порошок. А доверие... — он сделал паузу, его взгляд стал отстранённым, — доверие — это не доспехи, мисс Ранкор. Это... открытая дверь. И любой дурак, обладающий достаточной проницательностью, может увидеть, когда эту дверь захлопывают не потому, что хотят вас ранить, а потому, что отчаянно пытаются защитить то, что находится за ней. Даже если их метод оставляет желать лучшего.
Милия смотрела на него, широко раскрыв глаза. В его словах не было ни капли утешения, но в них была горькая, неуклюжая правда.
— А что касается вашего... «голоса», — продолжил он, меняя тему, — я полагаю, нам необходимо начать занятия окклюменцией.
— Окклюменцией? — переспросила она, с трудом вспоминая, что означает этот термин.
— Искусство защиты разума от внешнего проникновения, — безжалостно чётко объяснил Снейп. — Это не панацея, но это даст вам инструмент для сопротивления. Однако для подобных уроков мне потребуется разрешение директора.
Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.
— А сейчас — идите спать. И попытайтесь... сопротивляться. Я найду вас, как только получу необходимые полномочия.
Девушка медленно поднялась и направилась к двери. Уже на пороге она обернулась. И тогда она увидела нечто совершенно невероятное — тонкие губы Северуса Снейпа дрогнули, сложившись в слабую, едва заметную, но несомненно настоящую улыбку. Кивнув ему в ответ, она вышла в коридор и побрела прочь, унося с собой тяжёлый груз боли, но и крупицу неожиданной, хрупкой надежды.
---
Несколько дней пролетели в сумбурном, тягучем тумане. Милия старательно выстраивала свой маршрут так, чтобы любыми путями избегать встречи с близнецами. Она стала приходить в Большой зал последней, когда основные потоки учеников уже расходились, и занимала самые дальние, уединённые парты на уроках. Профессор Макгонагалл, узнав о её состоянии, отстранила её от квиддича на полгода. Милия, конечно, не была в восторге, но у неё не осталось сил даже на ропот. Моральная усталость была такой всепоглощающей, что даже простые, задушевные разговоры с Гермионой или Джинни не приносили облегчения. Кстати, Джинни в последнее время вела себя странно: часто пропадала, а её поведение стало более замкнутым и нервным.
Единственным лучом света в этом мраке стало полное отсутствие голосов и «отключек» после той ужасной ночи. Это молчание в собственной голове было бесценным даром. За это время она также неожиданно сдружилась со второкурсницей из Слизерина — Пэнси Паркинсон. Милия знала о ней по рассказам Золотого Трио и ожидала увидеть высокомерную и злую девчонку, но на личном опыте Пэнси оказалась приятной и тактичной собеседницей. Они познакомились странно: столкнулись лбами в дверном проёме Большого зала. Теперь они проводили время вместе, болтая о чём-то отстранённом и не касаясь болезненных тем, что было для Милии своеобразной терапией.
И вот настал день, когда Северус Снейп вызвал её на первое занятие по окклюменции.
---
Кабинет зельевара, как всегда, был наполнен густыми, терпкими ароматами. Милия нервно теребила край мантии, стоя перед массивным дубовым столом.
— Окклюменция, мисс Ранкор, — начал Снейп, обходя её словно хищник, — это не щит. Это... дисциплина. Дисциплина ума. Ваш разум стал губкой, впитывающей каждое внешнее влияние. Наша задача — научить его отфильтровывать яд. Готовы?
Она кивнула, сжимая кулаки.
— Пронго! — его палочка была направлена на неё быстрее, чем она успела моргнуть.
Визг. Детский, пронзительный. Белая комната. Чьи-то тёплые руки отпускают её... Чувство падения в никуда.
— Нет! — вырвалось у неё, и заклинание ослабло.
— Сентиментальность — ваша первая слабость, — холодно констатировал Снейп. — Снова. Пронго!
На этот раз её охватил леденящий ужас. Тёмный коридор. Безумный, пронизывающий смех, эхом отдающийся в черепе. Голос, шепчущий: «Отомсти им... Они все тебя предали...»
— Я не хочу! — закричала она, отчаянно пытаясь вытолкнуть образ из головы.
— Не «не хочу», Ранкор! Должен! — его голос прозвучал как удар хлыста. — Вы должны захотеть сильнее, чем оно хочет вас! СНОВА!
Третий раз был хуже. Она увидела Фреда. Но не того, который смеялся с ней на Астрономической башне, а того, что стоял в Выручай комнате — с холодными глазами и ядовитыми словами на устах. Боль была настолько живой и острой, что она с криком рухнула на колени, рыдая.
Снейп наблюдал за этим, его лицо оставалось непроницаемой маской. Но в глубине его чёрных глаз, когда он услышал её сдавленное: «Он сказал, что я никчёмная...», что-то дрогнуло. На мгновение он увидел не её, а другую девушку с каштановыми волосами, которую когда-то тоже довели до слёз.
— Достаточно, — резко сказал он, прерывая сеанс. Он протянул ей маленькое зелье. — Выпить. Вы сегодня сделали... первый шаг. Ничтожный, но шаг.
— Что вы видели? — с трудом выдохнула она, поднимаясь с пола.
— Достаточно, чтобы понять, что наша работа только начинается, — уклончиво ответил он. — Идите. И помните: боль, которую вы прячете глубоко внутри, — это первое, что оно будет использовать против вас.
---
Вымотанная, будто после матча, длившегося сорок восемь часов, Милия побрела в гостиную Гриффиндора. Войдя внутрь, она заметила Гарри. Он сидел на ковре у камина, поджав колени к груди, и его плечи тихо вздрагивали. Она знала, что его травили, обвиняя в том, что он Наследник Слизерина.
— Грустишь? — мягко спросила она, опускаясь рядом. Она понимала его состояние как никто другой.
Он быстро вытер слёзы рукавом, и в этот момент она с поразительной ясностью увидела, как он похож на неё — этими жестами, этой горькой обидой. Она невольно улыбнулась и взяла его руки в свои.
— Не нужно вытирать, — тихо сказала она. — Это абсолютно нормально. Давай поговорим, тебе станет легче.
— Ты тоже считаешь, что это всё из-за меня? — с болью в голосе спросил он.
— Нет, — твёрдо покачала головой Милия, заглядывая ему в глаза. — Я так не считаю. А те, кто так думает, просто дураки.
— Ха, тебе легко говорить, — горько усмехнулся он.
— Мне? Нет, Гарри, мне нелегко. Так же, как и тебе. Но я знаю, какой ты на самом деле. И неважно, что говорят другие. У тебя есть Рон и Гермиона. Цени это, — она нежно гладила его ладонь, пытаясь успокоить.
— А вдруг они предадут? — с неуверенностью прошептал он.
— Это... всегда возможно, — честно призналась она, сжимая его руку. — Доверие — хрупкая штука. Одно неверное слово может разрушить всё. Но нужно верить в лучшее.
— А ты веришь? — посмотрел на неё Гарри.
— Верю... — она подбирала слова, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Это тяжело, особенно сейчас. Но я хочу верить. Как бы больно ни было, что бы мне ни сказали, я хочу верить. Без этого жить нельзя.
— Знаешь, почему нам, Гарри, легче, чем остальным, оставаться одним? — спросила она после паузы.
— Почему? — ему было действительно интересно. Милия всегда умела поддержать и найти нужные слова.
— Потому что мы всю свою сознательную жизнь были одиноки. Нам это... привычно, — она попыталась улыбнуться, но получилось грустно.
Гарри задумался, на его лице сменялись разные эмоции, и в итоге он просто кивнул.
— Я ходил к Дамблдору, — выпалил он. — Он сказал, что не верит, что это я, и что я обязательно во всём разберусь.
Милия замерла, обдумывая его слова.
— Если он так сказал, значит, это правда. Но я бы не стала ему слепо доверять, — поморщилась она.
— Почему? — наклонил голову Гарри.
— Он... понимаешь, готов пойти на многое ради своей цели. Он искусный стратег и манипулятор. Будь с ним аккуратнее, — тихо, чтобы никто не услышал, предупредила она.
— Ты ему не доверяешь? Но он же тебя вырастил! — не понял он.
— Да, и я бесконечно благодарна ему за то, что он дал мне дом здесь. Но я его знаю. Я чувствую, что он что-то задумал. Просто... пообещай быть осторожным, — с надеждой сжала она его руки.
— Хорошо, обещаю, — улыбнулся он в ответ. — Спасибо. Спасибо, что выслушала. — Он придвинулся ближе и крепко обнял её. Через мгновение он отстранился. — А почему ты в последнее время такая? И где близнецы?
Милия на мгновение застыла, но собралась с духом.
— Мы больше не общаемся. Они... они сделали мне очень больно, — она сжала губы, изо всех сил пытаясь сдержать слёзы.
— Это про то доверие, о котором ты говорила?
Она лишь молча кивнула.
— А ты веришь, что всё наладится?
— Я всегда в это верю. Или, по крайней мере, очень хочу верить.
— Насколько больно?
— Очень...
— И ты готова их простить?
— Это будет тяжело. Невероятно сложно. Но... да. Я верю в людей.
Он видел, как ей больно, и решил сменить тему.
— Кстати, Гермиона сказала, что тебе сова принесла письмо.
— Тогда я пойду. Ещё раз спасибо, Гарри, — улыбнулась она ему и направилась к лестнице. На полпути она увидела входящих в гостиную близнецов, ускорила шаг и скрылась за дверью спальни.
---
Уизли заметили, как Милия убежала, и подсели к Гарри, устроившемуся у камина.
— О чём это вы так душевно беседовали? — осторожно начал Джордж.
— Просто... Милия помогла мне. Я смог выговориться, — тихо прошептал Гарри.
— Из-за того, что про тебя говорят? — уточнил Фред.
Гарри кивнул.
— А она... она что-то говорила про нас? — не удержался Фред, его голос дрогнул.
— Да. Про доверие. И про боль.
— Про... какую боль? — Фред замер.
— Она сказала, что вы перестали общаться, и что ей очень больно. Но она верит, — с искренней надеждой сказал мальчик.
— Верит? — глаза Фреда расширились от изумления. — Верит, что мы сможем снова общаться?
— Да. Она говорила это так... будто готова на всё, чтобы это случилось.
Близнецы не проронили больше ни слова. Они просто сидели и смотрели на огонь, пока Гарри не ушёл. Затем они переглянулись, и по щеке Фреда медленно скатилась одна-единственная, горькая слеза.
---
Зайдя в спальню, Милия увидела только Гермиону, которая углубилась в учебник.
— Выглядишь совершенно измотанной, — с сочувствием заметила подруга, взглянув на Милию.
— Всё в порядке, просто немного устала, — слабо улыбнулась та. — Мне сказали, что пришло письмо.
— Ах, да! Оно на тумбочке, — указала пальцем Гермиона. — Ты в последнее время стала такой замкнутой... Уверена, что всё хорошо? — в её голосе звучало неподдельное беспокойство.
Милия потянулась за конвертом и снова увидела знакомый почерк «Лютика».
— Гермиона, не переживай, правда. Я просто устаю, — постаралась она успокоить младшую подругу.
Гермиона что-то ещё говорила, но Милия уже не слышала. Она погрузилась в чтение письма.
«Дорогая М. Р.,
Надеюсь, это письмо застанет Вас в моменты затишья, которых, я знаю, Вам так не хватает. Я наблюдаю, как Вы сражаетесь — не только с внешними бурями, но и с той, что бушует внутри Вас. Такая борьба знакома и мне. Ваша мать, столкнувшись с подобным, искала опору в книгах. Ваш отец — в действии и безрассудной храбрости. Вы же, кажется, пытаетесь найти баланс между двумя этими путями, и я не могу не восхищаться Вашей стойкостью.
Мне известно, что Вам приходится сталкиваться с непониманием и болью, причинённой теми, кому Вы доверяли. Помните: иногда самые глубокие раны наносят не с целью убить, а с отчаянной, пусть и неуклюжей, попыткой защитить. Доверие — это меч, который может быть обращён против Вас, но без него любой бой бессмыслен. Не позволяйте горькому опыту отнять у Вас веру. Именно она отличает таких, как Вы, от настоящей тьмы.
Будьте осторожны с тем, что шепчут Вам стены и собственные мысли. Не каждый тихий голос ищет Вашей пользы. Ищите опору не только в книгах, но и в людях. Один, чьё сердце разбито потерей, но кто хранит верность, может знать больше, чем кажется. Другой, чья преданность закалена в огне и молчании, возможно, уже стал Вашим незримым щитом.
И продолжайте бороться. Даже когда кажется, что силы на исходе. Потому что за Вас сражаются не только Вы сами.
Простите меня. За всё.
Тот, кто знает цену полной луне и пустоте за столом, где когда-то сидели четверо.»
---
Последние слова Лютика на пергаменте, пропитанном тонким ароматом шоколада и кофе, словно укутали её душу тёплым пледом. В этом аккуратном почерке, в каждом выверенном слове была такая тихая, несуетливая уверенность, что тревожный ком внутри понемногу развязывался, даря долгожданное, хрупкое спокойствие. Это письмо действовало на неё лучше самого сильного снотворного.
Но умиротворение оказалось недолгим. Спустя неделю взгляд, скользнувший по отрывному календарю, заставил её сердце неприятно сжаться. Через два дня — её день рождения. Она всей душой ненавидела этот день. Все эти вымученные улыбки, ритуальные поздравления от людей, которым было всё равно, и неизменное чувство пустоты, которое лишь обострялось в попытках его заполнить. Этот день был не праздником, а тяжёлым, ежегодным напоминанием о её одиночестве.
С этим грузом она и пришла на очередное занятие по окклюменции. Кабинет Снейпа встретил её ледяным молчанием и терпким воздухом, настоянным на консервированной боли и сушёных травах.
— Сегодня мы сосредоточимся на отражении атаки, а не на глухой обороне, мисс Ранкорн, — голос Снейпа прозвучал резко, без предисловий. — Ваш разум не должен бежать. Он должен контратаковать. Пронго!
Удар был молниеносным. В сознании вспыхнул образ: она, маленькая, в одиночестве сидит на огромной кровати в общежитии и слушает, как за дверью смеются другие ученики с родителями. Острая, щемящая тоска. Но вместо того чтобы отшатнуться, как прежде, Милия вцепилась в эту боль, сжала её в комок и с силой оттолкнула от себя, представив, как та разбивается о невидимый барьер. Картинка дрогнула и рассыпалась, как дым.
Снейп, не меняясь в лице, медленно кивнул. В его чёрных, как беззвёздная ночь, глазах на мгновение мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение.
— Лучше, — коротко бросил он, и в его голосе прозвучали редкие нотки чего-то, кроме презрения. — Вы не отступили. Это... прогресс.
Вдохновившись этой крохотной победой, она, ещё не остыв от борьбы, рискнула.
— Профессор... — её голос прозвучал тихо, но настойчиво. — Вы... вы знали их? Моих родителей?
Снейп замер. Воздух в кабинете стал густым и тяжёлым, будто насыщенным неслышным вздохом.
— Хогвартс — не место для сентиментальных экскурсий в прошлое, мисс Ранкорн, — отрезал он, но без привычной ядовитости. Скорее, с настороженностью.
— Пожалуйста, — она посмотрела на него прямо, и в её синих глазах стояла неподдельная мольба. — Я ничего о них не знаю. Ничего, кроме того, что они меня оставили.
Он отвернулся, его длинные пальцы провели по полированной поверхности стола, смахивая невидимую пыль.
— Ваша мать... — начал он, тщательно подбирая слова, — обладала редким даром видеть красоту в том, что другие считали тёмным и бесполезным. Она собирала засушенные цветы беладонны и цитировала старые заклинания, найденные на полях библиотечных фолиантов. Умный, но непрактичный человек. — Он сделал паузу, и его взгляд, казалось, ушёл вглубь десятилетий. — А ваш отец... был воплощением буйной, безрассудной жизненной силы. Он носился по этим коридорам, словно ураган, притягивая неприятности с той же лёгкостью, с какой пламя притягивает мотыльков. Блестящий, но необузданный.
Он повернулся к ней, и его пронзительный взгляд изучал её лицо, словно он впервые искал в её чертах сходство.
— Союз огня и тени, — тихо, почти про себя, произнёс Снейп. — Редко приводит к чему-то хорошему. Запомните это. И хватит вопросов на сегодня.
Выйдя из кабинета, Милия чувствовала себя выжатой, но его слова, жёсткие и завуалированные, горели в её сознании. Огонь и тень. Её ноги сами понесли её прочь от подземелий — наверх, к свету и свободе.
Вскоре она уже сидела на самых высоких трибунах стадиона для квиддича, закутавшись в тёплый гриффиндорский шарф. Колючий осенний ветер трепал её пряди, выбившиеся из пучка, а кончик носа покраснел от холода. Внизу кипела тренировка. Её команда. Без неё. Острая, физическая боль сжала сердце при виде слаженных манёвров охотников. Она ловила каждое движение, невольно вздрагивая, когда бладжеры пролетали слишком близко к игрокам.
И конечно, её взгляд снова и снова, как заколдованный, возвращался к нему. К Фреду. Сегодня он был великолепен — стремительный, ловкий, его рыжие волосы пламенели на фоне хмурого свинцового неба. Каждый его точный бросок, каждая удачная уловка, его знаменитая ухмылка, которую она видела через всю площадку, — всё это заставляло её сердце сжиматься от противоречивых чувств. В нём не было и тени той ледяной жестокости, что сокрушила её в Выручай комнате. Это был тот самый Фред, в которого она когда-то начала по-настоящему влюбляться — озорной, талантливый, живой. И от этого осознания становилось лишь больнее. Её грызла мысль: какой же из этих образов настоящий? Тот, что сейчас парил в небе, или тот, что методично разбивал её на осколки? Она чувствовала себя обманутой, униженной и — что было хуже всего — до сих пор, предательски, привязанной к нему. Эта внутренняя борьба между болью и тоской, между ненавистью и любовью, выматывала сильнее любого занятия окклюменцией.
Она не заметила, как сгорбилась, обхватив колени руками и спрятав в них лицо. Так она и просидела, не зная, сколько времени, пока знакомый гул метлы не вывел её из оцепенения.
— Соскучилась по драйву, Ранкорн? — раздался над её ухом голос Оливера Вуда.
Она вздрогнула и подняла голову. Вуд парил рядом на своей «Молнии», и его улыбка была такой же широкой и солнечной, как в день решающего матча.
— Ещё бы, — сдавленно вздохнула она, разводя руками в немом жесте капитуляции. — Сидеть сложа руки, когда там творится самое интересное, — самое суровое наказание.
— Эй, скоро уже вернёшься в строй, — ободряюще сказал он, ловко приземляясь на трибуну и усаживаясь рядом. — И вообще, с чего бы грустить? У тебя же через два дня день рождения, а ты тут насупилась, как перед финалом против Слизерина. — Он осторожно, по-дружески, щёлкнул её по кончику носа.
Милия поморщилась, потирая переносицу.
— Оливер, ради всего святого, не напоминай, — она с тоской закатила глаза, пытаясь скрыть подлинную грусть за маской игривого раздражения.
— А я, между прочим, уже подарок тебе приготовил, — сообщил он, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк азарта, который он обычно берег для квиддича.
— Да брось ты, ничего мне не нужно! — запротестовала она, мотая головой и отмахиваясь руками, словно от назойливой мухи. — Честное слово.
— Ещё как нужно, — мягко, но непреклонно парировал он. Его пальцы на мгновение коснулись её руки, тёплые и твёрдые, сквозь тонкую ткань мантии. — И я не спрашиваю твоего разрешения.
С этими словами он поднялся, ловко оседлал метлу и улетел, оставив её сидеть в одиночестве. Милия смотрела ему вслед, а потом перевела взгляд на бескрайние, затянутые дымкой просторы, удивляясь странному чувству лёгкой тревоги и смутного предвкушения, которое, вопреки всему, зародилось у неё в груди.
---
И вот настал тот день, которого она так не ждала — пятое ноября. Единственным утешением было то, что выпало на субботу, и можно было никуда не торопиться. Одевшись в самые простые, на первый взгляд, вещи — тёмно-синий лонгслив, облегающий стройную фигуру, и джинсы с низкой посадкой, — она тем не менее выглядела поразительно. Её шею обрамляла изящная цепочка с таинственной чёрной жемчужиной, отбрасывающей крошечные блики при каждом движении. Легко подведя глаза, она глубоко вздохнула и спустилась в гостиную.
Там её уже ждали. Гарри, Рон и Гермиона стояли втроём, а Рон с серьёзным видом держал в руках аккуратно завёрнутую коробку.
— С днём рождения! — прозвучало почти хором, и пока Рон бережно держал подарок, Гермиона и Гарри крепко обняли её.
— Спасибо, — улыбнулась Милия, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы.
Гарри, отходя, наклонился к её уху и тихо, так, чтобы слышала только она, прошептал: — Всё будет хорошо, я знаю. Скоро всё закончится. — Он отошёл, и его тёплая, обнадёживающая улыбка на мгновение развеяла её тревоги.
Рон же, сунув коробку Гарри, с размаху бросился обнимать старшекурсницу, едва не сбив её с ног.
— Прости меня за всё, — прижимаясь к её плечу, пробормотал он, его голос был глухим от искренних эмоций. — Ты... ты же хорошая. Правда, прости. Я был не прав, я знаю, что ты просто обо мне заботилась. — Он отстранился и посмотрел на неё широко распахнутыми, полными раскаяния глазами.
— Всё в порядке, Рон, — мягко проговорила она, ласково проведя рукой по его взъерошенным волосам. — Я же не злопамятная.
Ей протянули коробку. Развернув её, Милия с восхищением рассмотрела подарки:
От Гермионы: Редкая книга «Забытые защитные заклинания и обереги» в потрёпанном, но добротном переплёте.
От Рона: Солидная коробка волшебных шоколадных лягушек — «для стратегических запасов энергии».
От Гарри: Новый, сверхпрочный чехол для палочки с искусно выгравированным гриффиндорским львом.
К подаркам прилагалась записка, написанная Гермионой от лица всех: «Чтобы ты была во всеоружии — знаний, сил и духа. Мы всегда на твоей стороне. С Днём рождения!»
— Спасибо вам, правда, огромное, — голос Милии дрогнул от нахлынувших чувств. Она аккуратно подошла к каждому и, поднявшись на цыпочки, оставила лёгкий поцелуй на макушке. — Мне очень-очень приятно.
Поздний завтрак в Большом зале прошёл шумно и весело. Когда Милия уже собиралась уходить, профессор Макгонагалл знаком подозвала её к себе.
— Моя дорогая девочка, — с непривычной нежностью в голосе произнесла профессор, крепко обняв её и поцеловав в лоб. — Поздравляю тебя с днём рождения.
— Спасибо, профессор, — Милия прижалась к ней, ощущая знакомый запах чернил и мятных леденцов.
Макгонагалл протянула ей небольшую изящную коробочку. Внутри лежали:
Перо: Изумительное перо феникса в изящном золотом обрамлении.
Заколка: Элегантная шпилька в виде змеи, обвивающей клинок меча, сделанная из холодного, отливающего лунным светом серебра.
К подарку была приложена записка: «Для записи ваших блестящих мыслей и чтобы укротить эти непослушные локоны. Пусть ваш ум остаётся острым, а сердце — под защитой. С Днём рождения. — М.М.»
— Благодарю вас, профессор, — ещё раз обняла её Милия, и они недолго поговорили о её учёбе и самочувствии, после чего Макгонагалл с материнской заботой отпустила её.
На выходе из Зала, прислонившись к арочному проёму, её поджидала Пэнси Паркинсон. Слизеринка держала в руках небольшой, но изысканно упакованный свёрток.
— Ну что же, вот ты и стала старше, — с лёгкой насмешкой в голосе сказала Пэнси, но в её глазах искрилась неподдельная радость. — И при этом умудряешься выглядеть просто сногсшибательно. Такая красотка. — Она подмигнула и протянула подарок.
— Пэнси, спасибо тебе огромное! — Милия искренне обняла подругу и развернула свёрток. Внутри лежал дорогой кожаный блокнот с пустыми пергаментными листами и самонаполняющейся чернильницей из горного хрусталя. К нему была приколота записка: «Для твоих мыслей. Или для планов мести. На твой выбор. С Днём рождения. — П.П.»
— Это так красиво, — прошептала Милия, чувствуя, как от смущения заливается румянцем. — Боже, он же, наверное, очень дорогой...
— Пустяки, мне совсем не жалко для тебя, — успокоила её Пэнси, и они ещё несколько минут болтали о пустяках, прежде чем разойтись по своим делам.
Вернувшись в спальню, Милия обнаружила на своей кровати ещё три подарка. Первым её внимание привлекла книга — древний, потрёпанный кожаный фолиант по окклюменции и ментальной магии. На полях чётким, язвительным почерком, который она узнала с первого взгляда, были оставлены пометки, исправляющие и дополняющие автора. Книга была раскрыта на главе «Распознавание и изгнание внешних ментальных влияний». Милия невольно улыбнулась. Подарок от Снейпа. Ей было до странности приятно, что даже он нашёл способ её поздравить.
Второй подарок был завёрнут в простой пергамент. Внутри лежал небольшой хрустальный глобус, внутри которого медленно и величественно вращались серебристые туманности, напоминая карту далёких галактик. Когда она взяла его в руки, от прикосновения её пальцев по поверхности пробежала тёплая золотистая волна. Записка гласила: «Истинная сила — не в отсутствии тьмы, а в умении зажечь свой собственный свет даже в самые мрачные времена. С Днём рождения, мисс Ранкор. — А.Д.» Милия снова улыбнулась, разглядывая хрустальную сферу. Он был потрясающим.
И последний подарок, без подписи, был завёрнут в знакомую упаковку от «Взрывающих конфет». Сердце Милии учащённо забилось. Ей было одновременно и приятно, и больно. Развернув его, она увидела изящный бронзовый компас, стрелка которого указывала не на север, а куда-то вглубь замка, словно вела за собой. Пока она пыталась разобраться в его устройстве, в комнату зашла Гермиона, сияющая от счастья за подругу.
— Ну как, всё рассмотрела? — оживлённо спросила Гермиона, усаживаясь на соседнюю кровать.
— Почти, — ответила Милия, откладывая компас. — Спасибо тебе ещё раз за книгу, это именно то, что мне сейчас нужно.
— Я рада, что угадала, — улыбнулась Гермиона. — Ты сегодня просто светишься, знаешь ли? Очень красиво.
Милия заметила, что Гермиона как-то странно улыбается и явно что-то прячет за спиной.
— Что ты как стрекоза, Грейнджер? — с притворным подозрением спросила она, поднимая бровь. — Что-то скрываешь?
— Нуууу... — Гермиона загадочно приложила палец к губам, а затем протянула ей сложенный в несколько раз листок пергамента. — У меня для тебя кое-что ещё есть.
— У кого ты так научилась? — покачала головой Милия, с улыбкой закатывая глаза.
— Даже не знаю, — рассмеялась Гермиона. — Но это письмо. Мне передали, чтобы я вручила лично.
Письмо было без конверта, просто сложено, и написано незнакомым, нарочито неразборчивым почерком. Состроив гримасу, Милия попыталась его прочесть.
— Узнать, кто так пишет, все руки повыдергать и заставить заново учиться каллиграфии, — проворчала она, — это же невозможно прочитать!
Она не заметила, как Гермиона, выполнив свою миссию, тихо выскользнула из комнаты.
«Ранкорн, поздравляю с днём рождения. Сегодня ты выглядела столь ослепительно, что было невозможно отвести взгляд. Но если к сути — проследуй за стрелкой компаса после полуночи.»
Ни подписи, ни намёка на того, кто это написал. Но она догадывалась. И в груди зашевелилось противное, сладкое предвкушение, смешанное с давно знакомой болью.
В дверь снова постучали. На пороге стоял Оливер Вуд, держа за спиной что-то длинное и узкое, завёрнутое в ткань.
— Можно? — он вошёл, и его обычно решительное лицо выражало лёгкое смущение. — С днём рождения, Ранкорн.
— Спасибо, Оливер, — улыбнулась она.
— Держи, — он протянул ей свёрток. — Это... чтобы ты не забывала, кто ты есть.
Развернув ткань, Милия ахнула. Это была её старая, потрёпанная «Стрела». Но теперь она сияла, как новая. Каждая царапина была тщательно зашпаклёвана, прутья хвоста идеально выровнены, а рукоять отполирована до зеркального блеска. На ней была выгравирована её инициал «М» в обрамлении стилизованных крыльев.
— Я... не знаю, что сказать, — прошептала она, проводя пальцами по гладкому дереву.
— Говорить ничего не нужно, — Вуд улыбнулся, и его смущение сменилось привычной уверенностью. — Просто знай, что мы ждём тебя обратно. Твоё место в воздухе. — Он замялся и достал из кармана мантии маленький, слегка помятый букетик из полевых цветов. — И... это. Летал на днях за пределы замка, увидел... подумал, что тебе понравится.
— Они прекрасны, — Милия взяла цветы, чувствуя, как тепло разливается по щекам. Она поднялась на цыпочки и быстро, по-дружески, поцеловала его в щёку. — Спасибо тебе. За всё.
Оливер застыл на мгновение, затем кивнул, и его уши заметно покраснели.
— Всегда рад, Ранкорн. Возвращайся к нам. — И он вышел, оставив её наедине с метлой, цветами и нарастающим волнением.
---
Когда часы в замке пробили полночь, Милия, собрав всю свою волю в кулак, вышла в коридор. Она знала, куда идёт и на что идёт. Если эта встреча сломает её окончательно, жалеть она уже ни о чём не будет.
Бродить по тёмным коридорам в одной лишь пижаме оказалось не самой удачной идеей. Каменные стены источали ледяной холод, и с каждого угла тянуло сквозняком. Неожиданно, забытое за несколько дней спокойствия чувство вернулось — в висках зазвенело, и она услышала шёпот, похожий на шипение змеи.
«Даваааай... нужеее... давай вмести его сведём с умааа... ХА-ХА-ХА-ХА-А-А!»
За шёпотом последовал тот самый, пронизывающий до костей, безумный смех. Милия не растерялась. Вспомнив уроки Снейпа, она резко выпрямилась, мысленно представив себя крепостью с неприступными стенами.
«Уходи, — приказала она мысленно, сжимая кулаки. — Ты не получишь то, что хочешь. Ты не получишь меня.»
Она сконцентрировалась на ощущении прохладного металла компаса в своей руке, на памяти о тёплых объятиях друзей, на сиянии хрустального глобуса в её комнате. Она выстроила щит не из гнева, а из этих светлых, тёплых воспоминаний. Чужое присутствие в её сознании упёрлось, попыталось продавить защиту когтями ярости, но, не найдя ни единой трещины, отступило с шипящим звуком, похожим на кипение смолы. На несколько мгновений в голове воцарилась тишина — хрупкая, драгоценная, выстраданная.
Вытерев ладонью выступившие на лбу капельки пота, Милия двинулась дальше, следуя за стрелкой. За поворотом, в глубокой тени ниши, кто-то резко схватил её за руку...