Разорванная цепь
‼️ЭТА ГЛАВА СОДЕРЖИТ СЦЕНЫ МОРАЛЬНОГО И ФИЗИЧЕСКОГО НАСИЛИЯ,ЛЮДЯМ С ПЛОХОЙ ПСИХИКОЙ ЧИТАТЬ ОСТОРОЖНО,ВОЗМОЖНО ДЛЯ КОГО ЭТО БУДЕТ НЕ ПРИЯТНО‼️
Приятного чтения!❤️
Сознание дрожало, как холодное стекло на зимнем ветру. Темнота вокруг была не просто отсутствием света — она сгущалась, становилась плотнее, тяжелее, почти осязаемой. Воздух стал вязким, как смола, и из этой тьмы медленно, неумолимо что-то вытягивалось. Словно сама пустота обретала форму.
Рядом я увидела Беллатрису. Её улыбка была не просто радостной — она сияла ликующим, почти религиозным восторгом. Глаза горели фанатичным блеском, а всё её существо вибрировало от предвкушения.
— Тётушка, тётушка... — её шёпот был полон благоговейного трепета. — Посмотри на неё. Полюбуйся.
Тень окончательно сформировалась, отливаясь в чёткие, неумолимые контуры. Это была женщина. Высокая, прямая, как шпага. На ней было строгое чёрное платье из тяжёлого, матового шёлка, каждое движение в безупречную, аристократическую скованность. Лицо — будто высеченное из древнего, желтоватого мрамора: высокие скулы, тонкий, прямой нос, губы, сложенные в тонкую, безжизненную нить. Волосы, цвета воронова крыла, были затянуты в такой тугой и гладкий пучок, что, казалось, кожа на лбу натянулась от боли. Но главное — глаза. Два осколка полярного льда, в которых горел не отражённый, а собственный, холодный и бездушный свет.
Она вошла в пространство моей темницы, и от неё тут же повеяло запахом — не затхлости, а старинной, дорогой мебели, сухого пергамента, воска для паркета и чего-то неуловимого, ледяного и горького, как полынь. Её аура заполонила всё, вытеснив даже привычный ужас от присутствия Беллатрисы. Это было не безумие, а порядок. Абсолютный, тотальный, не оставляющий места для жизни контроль.
Шаги её были бесшумны на каменном полу, но от каждого движения исходила такая тяжесть власти, что воздух, казалось, содрогался. Она подошла ко мне. Неспешно. Выверенно. Её ледяной взгляд скользил по моему телу с методичной, почти клинической тщательностью, останавливаясь на каждом шраме, каждой ссадине, каждой капле засохшей крови. Это был не взгляд садиста, любующегося своей работой. Это был взгляд оценщика, изучающего испорченный, но потенциально ценный товар.
— Посмотри на неё, — снова заверещала Беллатриса, её голос прозвучал неприлично громко и назойливо в новой, давящей тишине. — Как ты находишь мою работу? Я считаю это истинным искусс...
Она не успела договорить. Женщина медленно, с королевским достоинством, повернула к ней голову. Всего на градус. Этого было достаточно. В её ледяных глазах не вспыхнул гнев — там лишь на мгновение отразилось холодное, безразличное презрение, как к насекомому, осмелившемуся жужжать слишком близко. Беллатриса замолкла мгновенно, будто ей перекрыли дыхание. Её торжествующая гримаса сползла с лица, уступив место бледности и инстинктивному, животному страху. Она отступила на шаг, съёжившись, и больше не издала ни звука.
Тётушка... Она её тётушка. Думай, Милия, думай! Блэк... все они Блэки. Кто она? Кто может одним взглядом заткнуть Беллатрису Лестрейндж? Внутри всё холодело от догадки, которая была страшнее любого заклинания.
Пока мой измученный мозг лихорадочно цеплялся за обрывки знаний, женщина заговорила. Голос её был низким, глубоким, словно доносился не из горла, а из самой глубины ледяной пещеры. Он не гремел — он резал тишину, холодный и отточенный.
— Она испорчена. Но не сломана.
Я задержала дыхание. Каждая клеточка тела застыла, чувствуя на себе тяжесть этого приговора.
— ЧТО?! — взрыв Беллатрисы был яростным, но тут же придушенным, как вспышка пламени под ледяной водой. — Я ЛОМАЛА ЕЁ НА ПРОТЯЖЕНИИ ПОЛУГОДА! — выкрикнула она, но в её голосе уже слышалась не злость, а отчаянная, уязвлённая защита.
Женщина не удостоила её даже взглядом. Она продолжила смотреть на меня, а слова адресовала Беллатрисе с леденящей спокойной вежливостью, от которой кровь стыла в жилах:
— Ты вздумала повышать на меня голос? Полагаю, твоей матери, Друэлле, это бы не понравилось. Ничуть.
Имя, произнесённое с такой интонацией, подействовало сильнее любого заклятия. Беллатриса побледнела ещё больше, буквально сжалась, отступив в самый тёмный угол, где и замерла, стараясь стать невидимой.
— Знаешь, Беллатриса, в чём твоя извечная проблема? — продолжила женщина, наконец переведя на неё свой леденящий взор. — Ты обожала разрушать. Но ты никогда по-настоящему не видела, что именно ломаешь. Ты слепа к сути. Поэтому я проявлю несвойственное мне милосердие и покажу тебе, что ты упустила.
Она говорила, методично уничтожая её уверенность, её гордость за свою «работу», с той же безжалостной точностью, с какой Беллатриса пыталась сломить меня. В ушах звенел белый шум, но сквозь него пробивалась мысль: Беллатриса, урождённая Блэк. Её тётя... старшая в роду после смерти отца... О Боже...
Женщина снова повернулась ко мне, и мои догадки обрели ужасающую ясность. Глаза расширились от чистого, леденящего ужаса. Я знала, кто передо мной.
— Посмотри на эту девочку, — её голос стал тише, но от этого только весомее. — И подумай, чья кровь в ней течёт. Она даже сейчас, в этом состоянии, анализирует, сопоставляет. Твоя главная ошибка — физические метки. Ты хотела ослабить тело, сломить дух через плоть. А нужно было... — она медленно, с невероятной грацией, подняла руку и прикоснулась ледяным кончиком пальца к моему виску. — ...здесь.
Она была чертовски права. Эта мысль пронзила больнее любого ожога.
— Что ж, — произнесла она, отводя руку. — Я пришла с иной целью. Взглянуть на свою внучку. Выглядишь... печально.
Её пальцы — холодные, как могильный мрамор, — снова нашли мою кожу, нежно приподняв подбородок. В этом прикосновении не было жестокости Беллатрисы. Была ледяная, безжалостная собственническая нежность, против которой невозможно было даже дёрнуться.
— Сколько на тебе меток, девочка? — спросила она, и это был не вопрос, а констатация. — Сколько чужой злобы ты выдержала? Сколько раз тебя пытались уничтожить?
Я сжала зубы до скрипа, чувствуя, как в горле поднимается ком ярости и гордости. Она заметила это и лишь изящно, почти незаметно, приподняла тонкую бровь.
— Упряма. Это в крови, — произнесла она, и в её голосе впервые прозвучала странная, ледяная нота... гордости?
— Но она, её род... — не выдержала Беллатриса, и тут же осеклась, закусив губу.
— Ты снова говоришь, не подумав, дорогая, — отрезала женщина, даже не глядя на неё. — Ты не понимаешь ни себя, ни её.
Она не задавала прямых вопросов. Она вела беседу, как опытный следователь ведёт подследственного к нужному признанию — шаг за шагом, петля за петлёй.
— У тебя взгляд хищницы. Это от отца, — произнесла она, и я невольно вздрогнула, почувствовав, как её слова бьют прямо в сердце.
Она замерла, уловив эту реакцию, как змея улавливает малейшее движение.
— Но подбородок... этот упрямый изгиб — не его. Это от матери.
Беллатриса фыркнула в своём углу, не в силах сдержаться:
— Какой ещё матери? Она же...
— Замолчи, — прошипела женщина, и это был не крик, а звук, от которого кровь стынет в жилах. Лёд сжимался, грозя раздавить. — Ты снова демонстрируешь своё невежество.
Потом, обращаясь снова ко мне, уже мягче, но не теплее:
— Девочка, кто тебе говорил правду? Мать? Отец? Или оба хранили молчание, как могильщики — свои секреты?
Я заставила свои пересохшие, потрескавшиеся губы шевельнуться. Звук вышел хриплым, едва слышным:
— Мне... никто не рассказывал. Ничего.
Уголок её безупречных губ дрогнул на миллиметр. Это не была улыбка. Это была холодная оценка. Удовлетворение от того, что картина сложилась.
— Конечно, — протянула она. — Лжецы и трусы всегда предпочитают молчание. Оно дешевле правды и не требует мужества.
Она снова начала двигаться, описывая вокруг меня медленный, неспешный круг. Её платье не шелестело. Она была похожа на призрака, на тень Верховного суда, вышагивающего вокруг приговорённой.
— Скажи мне, почему твои глаза — цвета грозового серебра, а не серые, как у отца? Почему волосы — тёмные, но в них живёт оттенок русого, а не воронова крыла? Почему твоя магия, даже подавленная, даже в оковах, — вспыхивает, как искра, будто рвётся в бой, а не ползёт, как змея?
Я могла лишь отрицательно качнуть головой. Слов не было. Было только осознание, что она видит меня — настоящую меня — куда глубже, чем Беллатриса за все эти месяцы пыток.
— Что ж, — она остановилась прямо передо мной, и её ледяной взгляд впился в мои глаза, пытаясь проникнуть за пределы боли и страха, в самую суть. — Мне интересно. О чём ты думаешь всё это время, девочка? О чём размышляет этот ум, запертый в сломанном теле?
Я собрала последние силы, чтобы говорить членораздельно, с тем уважением, которого, как я теперь понимала, она требовала по праву рождения и силы.
— Я думала... кто вы.
— И к какому выводу пришла? — в её интонации промелькнуло любопытство.
Я сделала глубокий, дрожащий вдох.
— Вы... Вильбурга. Вильбурга Блэк.
Тишина повисла на волоске. Потом её губы снова дрогнули в том же, ледяном подобии одобрения.
— Совершенно верно, дорогуша. Твой ум — твоё главное оружие. И это... потрясающе. В нашем вырождающемся роду такая редкость.
Она замолчала. Её молчание длилось вечность, наполненное тяжестью невысказанных мыслей и оценок. Когда она заговорила снова, её голос приобрёл новую, твёрдую интонацию — не просто констатации, а повеления.
— Всё же я пришла не только для знакомства. Я пришла поговорить о твоей матери. Об отце ты и так узнаешь в скором времени. Если не расскажу я — не расскажет никто. Её историю стирали с особой тщательностью.
И я начала слушать. Она говорила с нескрываемым, ледяным отвращением к поступкам, но с какой-то странной, почти научной объективностью к фактам. И я поняла, насколько ничтожны были те крупицы правды, что выблевала мне Беллатриса. То, что говорила Вильбурга, было полотном — мрачным, трагическим, но цельным.
— Твоя мать мне сразу не понравилась, — начала она, скрестив на груди руки. — Хотя формально всё было безупречно: чистокровный род Нотт. Слышала, я полагаю?
В моём сознании тут же всплыл образ: тихий, замкнутый, невероятно умный мальчик со взглядом старше своих лет. Я слабо кивнула.
— Все Нотты были и остаются верными сторонниками Лорда. Как, впрочем, и твой дядя по отцу, который сейчас гниёт в Азкабане, а его сын... — она на миг задумалась, будто перебирая в памяти малозначительные детали.
— Теодор, — прошептала я.
— Да, спасибо. Теодор— твой двоюродный брат. Как и Драко. Но это несущественно. Твоя мать, Твила Нотт, попала на Слизерин. Туда же должен был поступить твой отец, если бы не его... ребяческий бунт. Вместо этого он, как и ты, оказался в этом балаганчике — Гриффиндоре.
Она делала паузы в своём монологе, давая мне впитать каждое слово. Говорила она не с ненавистью, а с холодным, аналитическим презрением к «неправильному» выбору.
— Твила была умна. Чрезмерно умна для девушки своего круга. Впоследствии стала старостой. Но отличалась... — она поискала слово, — ...мягкостью. Добрым сердцем. В ней не было должной жёсткости, необходимой слизеринке. Зато было что-то от того же Гриффиндора — глупая отвага, сентиментальность. Это, видимо, и привлекло твоего отца. А потом она начала общаться с Лили Эванс. — При этом имени Вильбурга слегка сморщила нос, как от дурного запаха.
Со стороны Беллатрисы раздался сдавленный, яростный звук, будто её душили. Она металась в своём углу, не в силах вынести даже упоминания того имени, но страх был сильнее ярости.
— И тогда Твила окончательно влилась в эту жалкую компанию. Последовали скандалы с семьёй. А по окончании школы они с твоим отцом просто сбежали. Исчезли. Потом появилась ты. Меня, разумеется, не удостоили показом. Но сейчас я вижу... насколько ты на них похожа. И в то же время, как верно подметила Беллатриса, в тебе есть тот самый огонь. То самое безумие нашего рода. Не отрекайся от него. Оно — твоя сила, когда ты научишься его контролировать.
Я слушала, разинув рот. Твила Нотт. Имя моей матери обретало плоть, характер, историю. Оно звучало не как приговор, а как ключ. Горький, печальный, но ключ.
— Извините за излишнее любопытство, — проговорила я, и мой вежливый, почти учтивый тон, так контрастировавший с хриплыми криками, адресованными Беллатрисе, явно задел ту на новом уровне. — Но не расскажете ли ещё? Что вам... что вам в ней нравилось? Если что-то вообще?
Вильбурга замерла. Затем, преодолевая явную брезгливость, она снова протянула руку и на мгновение коснулась моей щеки, испачканной пылью и кровью.
— Что мне нравилось в Твиле? Её стиль. Эти нелепые, роскошные платья в средневековом стиле. Смотрелось смешно в семидесятые, но ей было всё равно. В этом была её... бесстрашная глупость. И хорошо, что тебе достался её ум. Надеюсь, ты сделаешь из него более разумное применение. Прощай, «Малышка Ми».
Она отпустила меня, выпрямилась во весь свой немалый рост и обернулась к Беллатрисе. Взгляд её снова стал ледяным и безжалостным.
— Запомни. Не смей трогать её больше. Ни пальцем. Я слежу. И если понадобится, я достану тебя для расплаты даже из небытия. Наслаждайся своей игрой, пока можешь.
Бросив на меня последний оценивающий взгляд через плечо, она повернулась и растворилась в темноте так же бесшумно, как и появилась, унося с собой давящую ауру ледяного порядка.
Тишина, которую она оставила после себя, была иной — зыбкой, заряженной. И её тут же взорвало.
На меня обрушился взгляд Беллатрисы. В её глазах бушевала буря — униженная ярость, страх, зависть и чистая, неразбавленная ненависть. Она тяжело, с хрипом дышала, подступая так близко, что я чувствовала её горячее, нервное дыхание на своей коже.
— Мерзкая... ничтожная... девчонка! — она шипела, слюнявя слова. — Думаешь, она тебе поможет? ДУМАЕШЬ, ОНА ПРОЛИЛА СВЕТ НА ВЕЛИКУЮ ТАЙНУ? БОЮСЬ, ЧТО НЕТ! ТЫ — В МОЕЙ ВЛАСТИ! ТЫ — В МОЕЙ КЛЕТКЕ! ПОНЯЛА?!
Она грубо схватила меня сзади за волосы и дёрнула, запрокидывая голову. Боль пронзила кожу головы, острая и жгучая. Перед глазами замелькала её палочка, знакомая и ненавистная.
Но странное дело — страха почти не было. Была боль, была слабость, но в глубине, под всеми этими слоями отчаяния, теплилось новое чувство. Не надежда — её было слишком рано ждать. Понимание. Вильбурга дала мне не помощь, а оружие. Знание. Имя матери. Связь с родом. Даже её ледяное «не отрекайся от безумия» было инструкцией, картой в тёмном лесу. Я что-то поняла. И это «что-то» нельзя было выжечь, выбить или стереть.
— Теперь ты знаешь одну из фамилий, выжженных на твоей шкуре, — проскрежетала Беллатриса, её лицо исказила гримаса чистого, неконтролируемого безумия. — Нотт. Запомни её. Как и ту, что будет следующей. Сладких снов, куколка.
«Круцио!»
Боль обрушилась, белая, всепоглощающая, разрывающая на атомы. Но на её пике, прежде чем сознание провалилось в пустоту, я успела подумать: Я уже что-то переломила. Она боится. Боится того, что я теперь знаю. И это только начало.
---
Сознание медленно всплывало из тёмной, тяжёлой пустоты, словно тонущий нащупывает дно. В ушах ещё звенело эхо последних слов Вильбурги, а тело ныло глубокой, костной усталостью после пытки. Но в этой привычной боли теперь жило нечто новое — хрупкий, но острый осколок понимания. Твила Нотт. Мой род. Моя кровь. Эти слова стали тайным заклинанием, щитом изнутри.
Но в чертогах моего же разума висел грозный, багровый гнев. Я чувствовала его — кипящий, безумный, лишённый всякой логики. Это была ярость Беллатрисы. Ярость униженной, побитой своей тетей, которую только что отчитали, как непослушного щенка. И она была вне себя.
— ХВАТИТ! — её мысленный рёв потряс самые основы нашей общей темницы, заставив дрогнуть даже иллюзорные камни. — ХВАТИТ С МЕНЯ ЭТИХ СЛАЩАВЫХ ИГР, ЭТИХ ПРИТВОРНЫХ НЕЖНОСТЕЙ! Я ПОКАЖУ ИМ... ПОКАЖУ ВСЕМ, ЧТО ЗНАЧИТ НАСТОЯЩЕЕ БЕЗУМИЕ! ИГРА ПО СТАРЫМ ПРАВИЛАМ ОКОНЧЕНА!
Я поняла. Это был не просто срыв. Это был переход в новую, отчаянную фазу. Её маска треснула не только для нас, но и для неё самой. Теперь она не будет играть в «Милию Ранкор». Она будет разрушать её жизнь, её связи, её репутацию, используя её же тело как орудие. У меня было два месяца до конца учебного года. Два месяца, чтобы остановить её, пока она не сожгла дотла всё, что мне было дорого. Но как? Как, будучи запертой в этой каменной темнице, я могла повлиять на реальный мир?
Пока я, стиснув зубы, пыталась собрать растерянные осколки своей воли и придумать хоть какой-то план, «кукла» там, наверху, начала свой безумный карнавал.
---
В реальном мире «Милия» перестала быть даже подобием себя. Из неё словно выдернули стержень сдержанности и доброты, оставив лишь острые, ядовитые осколки. Она ходила по Хогвартсу, как живое воплощение грации и гнева, её дымчатые глаза, всегда такие тёплые, теперь сверкали холодным, опасным блеском.
Она начала с малого. Огрызалась на всех подряд. На уроке зельеварения, когда Джонсон нечаянно задела её локоть, она обернулась и прошипела так тихо, что услышала только она: «Прикоснись ко мне ещё раз, мерзавка, и я превращу твою руку в удобрение для мандрагор. Мне кажется, она будет полезнее, чем твой жалкий мозг».Джонсон отпрянула, побледнев.
На перемене, проходя мимо группы пуффендуйцев, обсуждавших домашку, она громко бросила через плечо: «Как мило. Стадо баранов пытается сложить два и два. Может, хотя бы получится три? Но вряд ли». В воздухе повисла шокированная тишина.
Но её главной мишенью стали те, кто был ближе всех к настоящей Милии. Перси она «случайно» пролила чернила на только что написанный заклинательный свиток, а когда тот вскрикнул, холодно заметила: «Ой, какая досада. Но, может, теперь ты наконец научишься писать разборчиво, а не как курица лапой? Или это национальная черта?» Рон, вступившийся за брата, получил такую отточенную тираду о его академических способностях и перспективах, что он покраснел до корней волос и сжал кулаки, но не нашёлся, что ответить.
Она будто наслаждалась каждой секундой этого ядовитого спектакля, наблюдая, как трещины расходятся по хрупкому миру, который построила настоящая Милия.
А потом случился инцидент с Пэнси Паркинсон.
Они столкнулись в пустом переходе около библиотеки. Пэнси, всё ещё обиженная и смущённая прошлой грубостью «Милии», решила проявить свою версию высокомерия.
— Ранкор, — цокнула она языком, преграждая путь. — Ты совсем забыла, о нашей дружбе? Или что с тобой не так,в последнее время?
«Милия» остановилась. Медленно. Очень медленно повернула голову. На её лице не было ни злости, ни раздражения. Было... любопытство. Холодное, бездушное, как у хищницы, рассматривающей новую, незнакомую добычу.
— Паркинсон, — её голос прозвучал тихо и сладко, как сироп из болиголова. — Ты так мило щебечешь. Прямо как та канарейка, которую мой дядя когда-то заколдовал... знаешь, перед тем, как раздавить. Он говорил, что самый сладкий писк — у самых ничтожных созданий.
Пэнси на мгновение остолбенела, затем её лицо исказилось яростью.
— Как ты смеешь! Я...
— Ты что? — «Милия» сделала шаг вперёд, и Пэнси инстинктивно отступила. — Побежишь жаловаться папочке? Или, может, попробуешь сделать что-то сама? Давай, покажи, на что способна чистокровная волшебница из древнего рода. Кроме как языком молоть.
И тут в Пэнси что-то сорвалось. Видимо, месяцы унижений, странное поведение «Милии» и эта ледяная, нечеловеческая насмешка — всё сложилось в один взрыв. Она выхватила палочку.
— Сейчас я тебе покажу!
Но палочка «Милии» была уже наведена. Она вышвырнула её из руки Пэнси одним молниеносным движением, даже не проронив заклинания вслух. Палочка Пэнси с треском отлетела в стену.
— Жаль, — протянула «Милия», и в её глазах вспыхнул тот самый, дикий, неконтролируемый огонь. — А я уже приготовила для тебя кое-что особенное. Что-то... острое. Что оставляет такие интересные шрамы.
Она подняла палочку, и её кончик был направлен прямо в лицо перепуганной Пэнси. В воздухе запахло озоном и металлом. На губах «Милии» играла едва заметная, безумная улыбка.
—Сектумсемпра... — начала она нараспев, и слово повисло в воздухе, холодное и смертоносное.
В этот момент из-за поворота высыпали трое: Джордж и Фред Уизли, которые, судя по их перекошенным от ужаса лицам, уже бежали сюда, и профессор Макгонагалл, чей шаг был быстр и гневен. Следом, как тень, выплыл Снейп.
— Мисс Ранкор! Остановитесь немедленно! — голос Минервы Макгонагалл прогремел, как удар грома, наполненный не только гневом, но и леденящим душу ужасом.
«Милия» замерла. Медленно, с преувеличенным спокойствием, она опустила палочку, но не убрала. Её взгляд скользнул по прибывшим — оценивающий, презрительный.
— Профессор Макгонагалл, — произнесла она с вежливостью, которая резала слух. — Какая неожиданная... и шумная... помеха.
Пэнси, рыдая от страха и унижения, отползла к стене. Джордж тут же шагнул вперёд, заслонив её собой, его глаза были прикованы к «Милии» с невероятной концентрацией. Фред стоял как вкопанный, его лицо было серым, в глазах — мука непонимания.
— Что... что с тобой стало, девочка? — голос Минервы дрогнул. В нём была неподдельная, материнская боль. Она видела перед собой не просто нарушительницу, а свою гриффиндорскую львицу, свою талантливую ученицу, и то, во что она превращалась, было невыносимо. — Ты никогда не была такой! Злобной! Жестокой! Готовой применить такое... такое тёмное заклятье на студентку!
«Милия» слушала, слегка склонив голову набок, с выражением скучающего любопытства.
— Я перестала, профессор, — её голос был ровным и холодным. — Перестала быть слабой. Перестала всем потакать. Перестала притворяться, что мне не противен этот цирк с его жалкими правилами и слюнявой добротой. Сила — вот единственный настоящий закон. И я наконец-то это поняла.
— Это не сила, это безумие! — выкрикнула Макгонагалл, и в её глазах блеснули слёзы ярости и отчаяния. — Ты губишь себя!
— О, перестаньте, пожалуйста, кошечка, — «Милия» произнесла это прозвище с такой ядовитой, сладкой интонацией, что Минерва вздрогнула, будто её ударили. — Прекратите меня отчитывать и преследовать вашим удушающим вниманием. Или вам просто нечем заняться? Не на кого изливать свою нерастраченную материнскую опеку? Как жаль, что у вас нет своих детей, чтобы вы не пытались заткнуть эту... дыру в душе за счёт чужих.
Воздух в коридоре застыл. Даже Джордж ахнул. Фред сделал шаг вперёд, его рот открылся в немом протесте. На лице Минервы Макгонагалл было написано такое потрясение и такая глубокая, личная боль, что она на секунду потеряла дар речи. Её губы задрожали.
И тут вперёд шагнул Снейп. Он двигался бесшумно, но его присутствие обрушилось на коридор тяжёлой, гневной волной.
— Довольно, — прошипел он, и его голос, обычно вязкий и медленный, сейчас звучал как удар хлыста. Он резко схватил «Милию» за запястье, сжимая его так, что её пальцы разжались, и палочка с лёгким стуком упала на пол.
Она не сопротивлялась. Она смотрела на него с вызовом, её глаза сверкали безумием и торжеством.
— Заткни свой ядовитый рот, — сквозь зубы прошипел Снейп, наклоняясь так близко, что их лица почти соприкоснулись. Его чёрные глаза горели холодным, смертоносным огнём. — И перестань нести этот бред. Твоя игра кончена. Отпусти девочку. Слышишь меня? Отпусти её.
«Милия» засмеялась. Тихим, пугающим смешком.
— О, Северус... всё ещё играешь в благородного защитника? — она намеренно растянула его имя, как когда-то в детстве, в кругу Блэков. — Помнишь, как ты приполз в нашу гостиную, весь в синяках, после стычки с теми магглорождёнными ублюдками? И как моя сестра, Андромеда, предложила тебе платок, а ты, весь красный от злости и стыда, швырнул его в камин? Ты и тогда был жалок. И сейчас ничуть не изменился. Вечно защищаешь тех, кто в тебе не нуждается.
Снейп вздрогнул, будто её слова были тем самым заклятием «Сектумсемпра», но направленным в его душу. Его лицо исказила гримаса чистой, немой ненависти. Он сжимал её запястье так, что, казалось, кости вот-вот хрустнут. Вокруг них клубилась чёрная, злая магия.
Беллатриса (ибо это была уже только она) ликовала. Её глаза перебегали с побелевшего, дрожащего от слёз и ярости лица Макгонагалл на багровеющего от гнева Снейпа. Она довела их. Вывела из себя. Это была её месть миру, её торжество.
Именно в этот момент Джордж, который всё это время не сводил с неё глаз, рванулся вперёд. Его движение было не на палочку, не на неё саму. Его рука метнулась к её шее, к той самой жемчужной подвеске. Его пальцы уже почти коснулись холодного камня...
Но она была слишком быстра. С змеиной пластичностью она рванулась в сторону, вывернув запястье из ослабевшей от ярости хватки Снейпа. Её палочка, лежавшая на полу, по мановению мысли взлетела ей в руку.
— Не всё так просто, щенок! — она прошипела, и её палочка метнула яркую вспышку: «Экспеллиармус!»
Заклятие ударило Джорджа в грудь. Он отлетел назад, врезавшись в стену, его собственная палочка выпорхнула из руки и покатилась по полу.
— ДЖОРДЖ! — крикнул Фред, наконец вырвавшись из оцепенения.
— Вы думаете, вы можете её спасти? — «Милия» парила теперь в центре коридора, её волосы будто развевал невидимый ветер, глаза пылали. В ней не осталось ничего от Милии Ранкор. Только высокомерие, безумие и мощь Беллатрисы Лестрейндж. — Вы? Слабые, жалкие, сентиментальные людишки? Она МОЯ! Её разум, её тело, её сила — всё поглотит тьма, и от неё останется лишь прекрасное, послушное орудие! И вы все будете ползать у её ног!
Фред, забыв обо всём — о страхе, о правилах, — бросился вперёд. Его лицо было искажено не злостью, а отчаянной, разрывающей сердце мольбой.
— Мими, пожалуйста, нет, ты там, я знаю, что ты там, борись, пожалуйста...
Он протянул к ней руку, не для атаки, а как когда-то — для того, чтобы взять её ладонь в свою.
И в этот миг Снейп, собрав всю свою волю, резко взметнул палочку:
— Остолбеней!
Но заклятие не достигло цели. «Милия» — Беллатриса — не стала блокировать его. Она... взорвалась.
Нет, не буквально. Из её тела вырвался вихрь чёрного, коптящего дыма. Он закрутился вокруг неё, скрыв её очертания, и с оглушительным, разрывающим барабанные перепонки хлопком чёрная туча метнулась в сторону высокого арочного окна в конце коридора. Стёкла не разбились — они испарились, исчезли в клубах того же чёрного дыма, пропустив эту тёмную материю наружу, в хмурое апрельское небо. Это был не полёт, а нечто иное — стремительное, уродливое исчезновение, напоминавшее манеру полёта самого Тёмного Лорда.
Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием и сдавленными рыданиями Пэнси.
Снейп был в движении первым. Его лицо было маской холодной ярости.
— Уизли! Со мной! — бросил он Джорджу, который, потирая грудь, уже поднимался. — Остальные — в замке! Макгонагалл, поднимите тревогу!
И они исчезли в том же направлении, в погоню за исчезнувшим в небе призраком.
Фред остался стоять посреди опустевшего, наполненного зловещей энергией коридора. Его руки беспомощно опустились. Он повернулся к профессору Макгонагалл. Та стояла, прислонившись к стене, одной дрожащей рукой прикрывая лицо. Её плечи содрогались. Это была не та Минерва Макгонагалл, железная леди Гриффиндора. Это была женщина, которой только что нанесли удар в самое больное место, используя тело её любимой ученицы.
— Профессор... — голос Фреда сорвался. Он подошёл, не зная, что делать, как помочь.
Она опустила руку. Глаза её были красны, но слёзы не текли. Они выгорели, оставив только пепел боли и леденящую решимость.
— Она... она говорила её голосом, — прошептала Минерва, глядя в пустоту там, где исчезла тень. — Но это были не её слова. Не её злость. Это... что-то вселилось в неё, Фред. Что-то настоящее, тёмное и сильное. И мы... мы ничего не видели. Я в это не верила.
Её голос дрожал от стыда и ужаса.
— Нет, — твёрдо сказал Фред, и сам удивился своей твёрдости. В нём что-то переключилось. Шок, боль, страх — всё это было отброшено в сторону, потому что сейчас было не до него. Потому что он наконец увидел врага без масок. — Вы видели. Мы все видели. Просто не хотели верить. Теперь... теперь мы знаем. И мы её вернём. Мы должны.
Он посмотрел на разбитое окно, откуда дул холодный весенний ветер, и сжал кулаки. В его голове, наконец, воцарилась пугающая, кристальная ясность. Игра в намёки и подозрения была окончена. Началась война. И он знал, на чьей стороне сражается.
---
Пока тёмная туча, бывшая Милией, неслась в сторону чёрных силуэтов Запретного леса, Хогвартс погрузился в хаос. Тревожный гул голосов гулял по каменным коридорам, сливаясь с нервным перезвоном колокольчиков, поднятых старостами. Испуганные студенты, будто стайки перепуганных птиц, сбивались в кучки, перешёптываясь о «тёмной магии», о том, как Ранкор «взорвалась и улетела». Преподаватели, бледные и сосредоточенные, пытались навести порядок, их голоса звучали резко и непривычно громко в этой атмосфере всеобщей паники.
И лишь в одной точке царила леденящая тишина — в круглом кабинете на вершине башни. Здесь, в окружении тихо жужжащих серебряных приборов, царил Альбус Дамблдор. Он сидел за своим массивным столом, подперев ладонью подбородок, и наблюдал за молодым фениксом Фоукс, чистящим перья. Его спокойствие было пугающим, почти неестественным. Казалось, он не просто ожидал худшего — он предвидел эту вспышку, этот катастрофический прорыв тёмной сущности наружу. Это было не удивление, а подтверждение давних, самых мрачных подозрений.
У камина, в глубоком кресле, сидела профессор Макгонагалл. Она не выглядела «железной леди». Она была сломленной женщиной. Её пальцы судорожно сжимали и разжимали складки мантии, плечи мелко, неконтролируемо вздрагивали. Казалось, она вот-вот рассыплется в прах от ужаса и вины. Она знала. Подозревала с самого начала, чувствовала странности, но отчаянно цеплялась за надежду, что это просто травма, стресс, что её девочка очнётся. А сегодня эта... сущность... посмотрела на неё глазами Милии и выстрелила отравленной стрелой прямо в её незаживающую рану — отсутствие собственных детей. Близнецы Уизли не просто говорили — они кричали об опасности целый год, а она, Минерва Макгонагалл, их не слышала.
Профессор Снейп стоял у книжных полок, спиной к свету, сливаясь с тенями. Его лицо было непроницаемой маской, но напряжение читалось в каждой жилке на его сжатых руках. Молча, с привычной эффективностью, он протянул Минерве маленький флакон с успокаивающим зельем цвета лунного света. Та машинально сделала глоток, и дрожь в её руках немного утихла, но боль в глазах никуда не делась.
— Мы пытались, Альбус, — голос Снейпа прозвучал низко и нарочито бесстрастно, но в нём чувствовалось глубокое, личное замешательство. — Её окклюменция... она сильна. Но то, что сидит внутри, сильнее. Оно питается её силой.
— Ситуация, несомненно, достигла критической точки, — согласился Дамблдор, наконец отводя взгляд от Фоукса. Его голубые глаза, обычно искрящиеся, теперь были подобны глубоким, замерзшим озёрам. — И на фоне продолжающихся нападений... задача усложняется в геометрической прогрессии.
— Она... она чудовищна, — выдохнула Минерва, её голос сорвался на сдавленное хрипение. — Я знала, что что-то не так, но чтобы настолько... Как это вообще возможно? Как мы допустили?
— Северус, — Дамблдор повернулся к профессору зельеварения, и в его взгляде появилась та самая, всепроникающая острота. — Смогли ли вы окончательно определить природу этой... инвазии?
Снейп сделал глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду. Он вышел на середину кабинета, и его речь, обычно растянутая и ядовитая, приобрела чёткость, сухость и беспощадную логику военного доклада.
— Начну с истока. Который уходит корнями в прошлое, задолго до появления мисс Ранкор в этих стенах. Ключ — в той жемчужной подвеске. Семейная реликвия, передаваемая по женской линии рода. Жемчуг Блэков — всегда ослепительно-белый. Чистый. — Он сделал паузу, заставляя их впитать эту деталь. — После того как из семьи сбежал отец девч... отец миссис Ранкор, — он с трудом выдавил это имя, и его всего передёрнуло от отвращения, — он забрал реликвию с собой. Но к тому моменту она уже была осквернена. Беллатриса Лестрейндж, в отместку за предательство и, полагаю, из чистой, неразбавленной злобы, вложила в камень часть своего сознания.
— Она создала крестраж? — перебила Минерва, её глаза расширились.
— Нет, — резко отрезал Снейп. — Крестраж требует убийства. Это иное, но столь же мощное тёмное искусство. Проклятие привязки. Заколдованный якорь. Она не просто прокляла артефакт — она привязала к нему щупальце своей воли. И когда подвеску — не знаю, каким образом, силой, обманом или глупой сентиментальностью — передали и надели на мисс Ранкор, якорь закрепился. Каждая её негативная эмоция, каждый приступ страха, гнева или отчаяния стали пищей для этой... сущности. Она росла в темнице её разума. Крепла. И когда набрала достаточно силы, чтобы взять частичный контроль, то умело усугубляла состояние хозяйки, создавая порочный круг страдания, из которого та сама питала своего мучителя.
— Если нам удастся снять с неё эту цепь и разрушить проклятие... — начала Минерва, в её голосе зазвучала хрупкая надежда.
Дамблдор, всё это время внимательно слушавший, впитывая каждое слово и просчитывая последствия, мягко перебил:
— ...то контроль Лестрейндж будет нарушен? Это вернёт нам девочку?
Снейп замер. Он посмотрел в камин, где потрескивали поленья, и его лицо озарилось зловещим оранжевым светом.
— Не всё так просто, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала тяжёлая, неприятная нота. — По информации, которую мне удалось... получить, настоящая мисс Ранкор уже пыталась установить контакт. Она явилась во сне Фреду Уизли. И вид её, судя по всему, был... — он снова запнулся, подбирая слова, — ...крайне плачевным. Физическое и ментальное истощение достигло критического уровня. И я опасаюсь... что если произойдёт резкий обмен местами, если её сознание будет вырвано из этой искусственной темницы и водворено в изуродованное тело и травмированный разум... мы можем потерять её. Её психика может не выдержать мгновенного перехода. Или её жизненные силы окажутся подорваны настолько, что...
Он не договорил. Не нужно было. Лицо Минервы Макгонагалл стало совершенно пепельным. Её рука снова потянулась ко рту, чтобы заглушить стон. Это было больше, чем страшные новости. Это был приговор той маленькой, живой, упрямой девочке, которую она растила, которую любила как дочь. Слышать, что её жизнь висит на волоске, что даже спасение может её убить, было хуже любой физической пытки.
— Если же ей каким-то чудом удастся выкарабкаться и изгнать Лестрейндж, — продолжил Дамблдор, его голос был спокоен, но в нём слышалось напряжение человека, решающего шахматную задачу в десять ходов, — сущность покинет её полностью? Или что-то... останется?
Снейп пожал плечами — жест непривычный для него, выдававший полную беспомощность перед лицом неизвестного.
— Боюсь, небольшая часть... отпечаток... может сохраниться. Осколок сознания, тёмная привычка, не свойственная ей черта или способность. Учитывая природу связи и её собственное... наследие, — он снова кивнул в сторону невидимого генеалогического древа, — этого, возможно, не избежать. Девочка и так демонстрирует поразительную силу духа. Страшно представить, через какой ад она проходит в своей голове. Но главный вопрос сейчас: где она физически находится?
— Мы не можем даже предположить, — устало прошептала Минерва, опуская голову.
За окном кабинета забарабанил весенний дождь, превращая замок в размытое акварельное пятно. Последующие ночи, чувствовалось, будут не просто тёмными. Они будут хищными. Пока профессора строили новый, отчаянный план в тишине башни, двое второкурсников — Гарри Поттер и Рон Уизли — в другом конце замка, зарывшись в книги, с той же фанатичной решимостью пытались раскрыть тайну Наследника Слизерина. Две катастрофы надвигались на Хогвартс, переплетаясь в смертельно опасный узел.
---
Тем временем в гостиной Гриффиндора, оглушённой странной, гнетущей тишиной после переполоха, двое рыжих парней сидели у потухающего камина. Фреда трясло. Не от страха, а от ярости, смешанной с леденящим ужасом. Он видел. Видел, как эта тварь говорила её устами, как оскверняла каждое её воспоминание, каждую дружескую связь. Он вспомнил её призрачный образ во сне — избитый, окровавленный, но несломленный. И сейчас, после рассказа Джорджа о природе проклятия, весь ужас обрёл чудовищные, конкретные очертания. То, что раньше казалось пугающей загадкой, теперь оказалось бездонной пропастью, в которой мучили ту, кого он любил.
Джордж наблюдал за братом и не узнавал его. Вечный источник смеха, человек-фейерверк, чьи шутки грели даже самые пасмурные дни, сидел, сгорбившись, с лицом, постаревшим на годы. В его глазах горел не знакомый озорной огонёк, а холодное, стальное отчаяние. И впервые Джордж с абсолютной, болезненной ясностью осознал глубину чувств Фреда. Это была не юношеская влюблённость. Это была всёпоглощающая, тихая и страшная сила, которая сейчас грозила разорвать его изнутри.
Чтобы отвлечь брата, да и себя, Джордж тихо спросил:
— Помнишь, как ты впервые про неё заговорил? По-настоящему?
Фред поднял на него взгляд, словно возвращаясь из далёкого путешествия. И перед его внутренним взором поплыли образы...
---
Флешбек 1. Первый курс. Сентябрь.
Первый банкет. Фред и Джордж, ещё пахнущие дымом от собственной взорвавшейся хлопушки, уставшие от восторгов, обсуждали новых однокурсников.
— Видел ту маленькую, со светлыми волосами? Ту, что села рядом с Ли? — спросил Фред, намазывая масло на пудинг (что вызывало недоумение у Джорджа).
— Ранкор? Ну, видал. Сидит тихо. Выглядит, будто готова провалиться сквозь землю.
— Тихая? — Фред фыркнул. — Да я сегодня утром видел, как она в ответ Перси его же лекцией про правила отчитала! У него аж челюсть отвисла! У неё взгляд... — он замолчал, ища слово. — Не испуганный. Прикольный. Озорной. Как будто она всё видит, всё понимает, но делает вид, что нет. С ней, брат, будет не скучно.
---
Флешбек 2. Второй курс. Каникулы в «Норе».
Они сидели на чердаке, окружённые полуразобранными взрывающимися шариками для пинг-понга. Фред что-то увлечённо паял, но его мысли были явно далеко.
— Слушай, а Милия... она же вроде как у Макгонагалл живёт? — спросил он как бы невзначай.
— Ну, да. Сирота же, — пожал плечами Джордж. — А что?
— Да так... — Фред отложил паяльник. — Несправедливо как-то. У неё каникулы — это зубрёжка с профессоршей да уборка в замке. У нас — хоть и бедлам, но семья, пироги, драки на подушках... Предлагаю её выкрасть.
— Выкрасть?
— Ну да! Пригласить сюда. Мама только обрадуется ещё одному рту для кормёжки. А Мими... ей нужно повеселиться. Она слишком серьёзная стала. — В голосе Фреда звучала странная, не свойственная ему нежность и решимость. Джордж тогда впервые прищурился и подумал: «Интересно».
---
Флешбек 3. Третий курс. Выручай-комната после особенно удачного (и особенно запретного) эксперимента с летающими носками.
Они лежали на полу, отдышиваясь, в облаке перьев и с запахом палёной резины. Фред смотрел в резной потолок, который по их просьбе изображал звёздное небо.
— Джордж.
— М-м?
— Я, кажется, по уши влюблён. И это ужасно.
Джордж приподнялся на локте. Это звучало настолько несвойственно Фреду, что стало страшно.
— Это про кого? Про Анжелину? Она в самом деле симпатичная...
— Нет, не про Анжелину, — Фред перевёл на него взгляд, и в его глазах не было ни шутки, ни бравады. Только тихая, почти испуганная ясность. — Про Мими. Когда она смеётся, у меня в груди будто фейерверк взрывается. А когда грустит — хочется разобрать на винтики весь мир и собрать его заново, только чтобы ей было хорошо. Это... это навсегда, да? Вот это чувство?
Джордж тогда ничего не ответил. Просто хлопнул брата по плечу. Но понял, что всё — серьёзно. Очень серьёзно.
---
Вернувшись в настоящее, Фред сжал кулаки так, что костяшки побелели.
— И теперь эта... эта тварь... играет в её куклы, — прошипел он. — Использует её, чтобы причинять боль. Нашей Мими, которая хотела пригласить Пэнси на день рождения, потому что та «просто одинокая и злая от этого». Нашей Мими, которая оставалась с Макгонагалл на каникулы не потому, что должна, а потому что боялась, что профессор «заскучает одной».
— Мы её вернём, — твёрдо сказал Джордж, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Потому что у неё есть ты. И пока ты веришь, у неё есть якорь в реальном мире. Она цеплялась за тебя все эти месяцы. Значит, сможет и вытащить себя.
---
Беллатриса, оторвавшись от погони, сменила траекторию и, подобно чёрной метеоре, устремилась не в глубь леса, а к его опушке, где стояла покосившаяся визжащая хижина. Войдя внутрь, в пропахший дымом, псиной и чьей-то немытой ноской воздух, она отбросила последние остатки маски.
Её смех оглушил тишину хижины — нечеловеческий, визгливый, полный абсолютного, неконтролируемого торжества.
— Слышишь, глупышка? СЛЫШИШЬ?! — она обращалась к пленнице в своих чертогах, расхаживая по грязному полу. — Их лица! Их жалкие, беспомощные рожи! Макгонагалл... ах, как она сжалась! Как разбилась! Я вонзила нож ей прямо в самое сердце, и она даже не смогла вынуть его! А этот жалкий грязнокровный прислужник Снейп! Он думал, что может приказать мне?! МНЕ, БЕЛЛАТРИСЕ ЛЕСТРЕНДЖ!
В темнице своего разума Милия сидела, на этих цепях. Она была раздавлена. Не физически — морально. Каждое слово, каждая гадость, вылетевшая из её уст в коридоре, отзывалась в ней огненной болью стыда и ужаса. Особенно то, что было сказано Минерве. Профессор, ставшая ей матерью, единственный по-настоящему родной взрослый человек... и эта тварь ударила именно туда, куда больнее всего. Мир, который она так старательно выстраивала — дружба, уважение, тихая любовь Фреда, — рассыпался в прах за один вечер. Её наверняка ненавидят. Её боятся. Её никогда не простят. Как можно простить то, что она хотела изувечить Пэнси? Что она оскорбила профессора Макгонагалл? Страх перед будущим был гуще и чернее окружающей её тьмы.
— Им тебя уже не спасти! — продолжала ликовать Беллатриса, её голос звенел безумием. — Я показала им, на что способна! Я — хозяин этого тела! Я — его сила! А ты... ты — всего лишь шепоток в темноте, который скоро замолкнет навсегда!
Она была уверена в своей победе. Власть казалась ей абсолютной. План профессоров был ей неизвестен. Но он уже зрел, тихий и смертоносный, в кабинете наверху, как отравленный клинок, готовый вонзиться в самое сердце её иллюзии контроля. Битва за сознание Милии Ранкор вступила в свою финальную, самую отчаянную фазу.
---
Сознание — последний бастион. Когда в тёмную камеру моего разума снова врывались чёткие, агрессивные шаги и в воздухе витал знакомый, тошнотворный запах безумия и розмарина, я научилась делать лишь одно: рассыпаться.
Это был не побег. Это была стратегия отчаяния. Я притворялась не просто спящей — я имитировала глубокий, небытийный обморок, полное отсутствие реакции. Разум превращался в гладкий, тёмный камень, в пустую пещеру, где эхом отдавались лишь её собственные шаги. Я научилась замедлять внутренний диалог до почти незаметного шепота, притуплять восприятие боли до далёкого, неясного гула. Я стала ничем. Призраком в собственной темнице.
И это работало. Беллатриса, подходившая с горящими от предвкушения глазами и занесённой палочкой, останавливалась в недоумении. Она тыкала «Эверте Статум» в моё безвольное тело, трясла за плечи, кричала оскорбления прямо в лицо. Но встречала лишь пустой, невидящий взгляд и тишину. Её ярость натыкалась на вакуум.
— Проснись, ничтожество! — её шипение было похоже на звук рвущейся ткани. — Не смей от меня прятаться! Я знаю, что ты здесь!
Но я была нигде. Я сохраняла силы не для сопротивления ей здесь и сейчас, а для чего-то другого. Для одной, последней попытки там, наверху. Эта тактика была чревата риском — если перегнуть палку, настоящее сознание могло погрузиться слишком глубоко и не вернуться. Но и Беллатриса, скрипя зубами, была вынуждена отступать. Убить моё сознание значило уничтожить и телесную оболочку, свой драгоценный проводник в мир. Её ненависть упиралась в простую логику выживания паразита. И этот хрупкий, ужасающий паритет стал моим единственным оружием.
---
Последующие два месяца стали для Хогвартса временем призрачного, натянутого затишья. Замок не жил — он существовал, затаив дыхание. Весна буйствовала за окнами: зелень налилась соком, в Запретном лесу цвели призрачные лютики, озеро сверкало под редким солнцем. Но внутри каменных стен царила иная погода — тяжёлая, грозовая.
Занятия шли своим чередом. Профессора пытались вести уроки с привычной строгостью, но их взгляды постоянно скользили к дверям, а палочки лежали на кафедрах чуть ближе, чем обычно. На экзаменах царила не просто нервозность, а сдавленная, липкая паника. Студенты перешёптывались, бросая тревожные взгляды на пустующее место за партой, где раньше сидела Милия Ранкор.
Шёпот был повсюду. Он витал в душных классах после Заклинаний, эхом раздавался в гулкой Большой лестнице, шипел из-за колонн в коридорах:
«...слышала, она чуть не убила Паркинсон...»
«...это она. Наследница Слизерина. Должно быть...»
«...от неё пахнет тёмной магией, я чувствовал...»
«...монстр. Ей не место среди людей».
«...куда смотрят преподаватели?»
Отстоять её имя пытались немногие, но яростно. Близнецы Уизли, особенно Джордж, парировали любые сплетни ледяным, опасным спокойствием, за которым читалась готовность к драке. Дуэт— Гарри, Рон — приводили доводы, напоминали о её прежней доброте, но их слова часто тонули в море страха и непонимания. Преподаватели пресекали откровенные нападки, но остановить шёпот за спиной были не в силах.
Пэнси Паркинсон, после того как с ней поговорили Макгонагалл и Снейп, внешне старалась держаться в стороне. Она понимала — или ей помогли понять, — что та, что напала на неё, была не Милией. Но понимание — одно, а инстинктивный, животный страх — другое.
В гостиной Гриффиндора по вечерам иногда вспыхивали странные, светлые моменты. Фред и Джордж, вопреки всему, пытались разрядить обстановку. Как-то раз они устроили мини-представление с фейерверками в виде неуклюжих котят, которые гонялись за призраком Почти Безголового Ника. Смех был нервным, непродолжительным, но он был. Перси с головой уходил в книги, пытаясь найти любые зацепки о овладении разумом, а Гарри и Рон, заручившись молчаливым согласием директора, вели своё тихое расследование, чувствуя, что все нити — и Тайной Комнаты, и состояния Милии — ведут в одну, очень тёмную сторону.
---
А в выручай-комнате, превращённой по воле Беллатрисы в подобие сырого, готичного склепа, царил иной хаос. Интерьер, когда-то и так разрушенной хижиной, был теперь ещё больше разгромлен. Мебель исчезла, на стенах зияли глубокие трещины от взрывных заклятий, воздух пах гарью, озоном и чем-то кислым — потом отчаяния и ярости.
Беллатриса появлялась там, чтобы «потренироваться». Но её тренировки всё больше походили на припадки бессильной ярости. Она металлась по каменному залу, её платье (она перестала носить форму, облачившись в чёрные, старомодные одежды) вздымалось вокруг неё, как крылья летучей мыши. Она кричала заклинания в пустоту, разбрасывая снопы искр, её палочка порой давала сбой, выплёскивая магию странными, неконтролируемыми всплесками. Она не просто сходила с ума — она капитулировала перед своим безумием, лелеяла его, пытаясь превратить в топливо.
Её цели сплелись в один тугой, болезненный клубок: сломать жизнь дочери предателя, доказать свою преданность и ценность Тёмному Лорду (где бы он ни был), заставить весь этот жалкий мир трепетать от одного её имени. Она жаждала власти не как инструмента, а как самоцели — дикой, абсолютной, признанной. И её тело-призрак, тело Милии, было одновременно и клеткой, и единственным ключом к осуществлению этой мании величия.
---
И вот наступила та самая ночь. Ночь, когда в замке царила напряжённая, звенящая тишина, нарушаемая лишь шорохом крыс за стенами и отдалённым уханьем филина. Ночь, когда Гарри и Рон с профаном Локонсом отправились в своё безумное путешествие в Тайную Комнату.
Именно тогда, в самый неожиданный момент, она появилась.
Не в гостиной, не в коридоре. Она материализовалась прямо в кабинете директора — не через дверь, а из сгустившейся тени за большим финиковым деревом в кадке. Воздух дрогнул, запахло статическим электричеством и горьким миндалём. «Милия» — или то, что ею притворялось — стояла, облачённая в чёрное платье с жёстким корсетом, подчёркивающим неестественную для девушки осанку, в длинных, до колен, сапогах на шнуровке. Её волосы были гладко зачёсаны назад, обнажая бледное, напряжённое лицо.
Альбус Дамблдор стоял у высокого витражного окна, спиной к комнате, созерцая ночное небо. Он не обернулся.
— Ну что ж, мисс Лестрейндж, — его голос прозвучал спокойно, рассудительно, как если бы он обсуждал погоду. — Похоже, пришло время обсудить условия нашей... своеобразной ситуации.
Он знал. Он всё знал. И он понимал главное: нельзя было спровоцировать её настолько, чтобы та навредила настоящей пленнице.
Беллатриса (ибо это была уже только она) вышла из тени. Она медленно провела кончиком своей палочки под носом, вдыхая невидимый аромат собственного превосходства и опасности. Её губы растянулись в оскале, лишённом всякой теплоты.
— Ха-ха-ха... О, хитрый, хитрый лис, — её голос был хриплым, неестественно низким для Милии. — Не думай, что всё так просто. Здесь не один игрок. Нас двое. И одна из сторон... куда менее сентиментальна.
Она начала медленно вышагивать по кабинету, её сапоги отбивали чёткую, зловещую дробь по паркету. Её взгляд скользил по хрупким серебряным приборам, тихо жужжавшим на столе, по портретам бывших директоров, притворно храпящих в рамах.
— Ты даже не можешь вообразить, насколько она сильна, — прошипела Беллатриса, больше обращаясь к самой себе. — Такой потенциал... зарытый в страхе и сомнениях. Я просто... высвобождаю его.
— Ты используешь её как инструмент, — констатировал Дамблдор, наконец оборачиваясь. Его голубые глаза за стёклами очков были остры и печальны.
— ПРАВДА?! — она резко остановилась, и её палочка дрогнула в руке, выбросив маленькую, ядовито-зелёную искру. — А разве ты не делал то же самое? ТЫ ВЕДЬ С САМОГО НАЧАЛА РАСТИЛ ЕЁ КАК НАЖИВКУ! ВОСПИТЫВАЛ, ОБУЧАЛ, ГОТОВИЛ — ВСЁ РАДИ ОДНОГО ЕДИНСТВЕННОГО МГНОВЕНИЯ, КОГДА ОНА ПОНАДОБИТСЯ ТВОЕМУ ЗОЛОТОМУ МАЛЬЧИКУ-СПАСИТЕЛЮ! НЕ ТЕБЕ, СТАРИК, УЧИТЬ МЕНЯ МОРАЛИ!
Она выкрикивала это, слюнявя слова, её лицо исказила гримаса чистой, неподдельной ненависти. Дамблдор не моргнул. Его руки были спокойно сцеплены за спиной — жест, который Снейп и Макгонагалл знали как сигнал: готовьтесь.
— Ты всегда была импульсивна, Белла, — произнёс он мягко, почти с жалостью, и это было хуже любого обвинения.
— НЕ СМЕЙ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ ТАК! — её крик оглушил тишину кабинета. Один из приборов на столе треснул. — Я — БЕЛЛАТРИСА! БЕЛЛАТРИСА ЛЕСТРЕНДЖ! И ты будешь говорить со мной соответственно, или я выжгу ей глаза, чтобы она никогда больше не увидела твоего жалкого, лживого лица!
— Хорошо, хорошо, прости, — Дамблдор сделал успокаивающий жест, каждый его шаг, каждое слово были частью продуманной партии, как на шахматной доске. — Что же ты хочешь? Чего ты добиваешься от нашей мисс Ранкор?
— Я хочу, чтобы она страдала! — выдохнула Беллатриса, и в её голосе вдруг прорвалась не театральная злоба, а подлинная, старая, как мир, боль. — Чтобы она узнала, каково это — быть преданной, быть сломанной, быть выброшенной за ненадобностью! Чтобы она поняла, что её «доброта» — это слабость, а «любовь» — цепь! Я хочу, чтобы она встала на правильную сторону. На сторону чистоты! На сторону силы, которая не боится быть жестокой! На сторону тех, кто не прячется за словами о прощении!
Она снова заходила, её движения стали резче, порывистее. Глаза её, всегда такие выразительные у Милии, теперь были пустыми озёрами, в которых плавала лишь чёрная, маслянистая злоба ко всему живому.
— Я понимаю, — очень тихо сказал Дамблдор. — Ты хочешь сделать больно её отцу. Через неё. С.... Ты всё ещё не можешь простить ему его выбора.
Почти прозвучало имя, как детонатор.
— НЕ ТЫКАЙ МНЕ ЕГО ИМЕНЕМ! — взревела Беллатриса. Её палочка дёрнулась, и из неё вырвался ослепительный сноп красного света, который, не долетев до Дамблдора, врезался в книжную полку. Несколько фолиантов с грохотом рухнули на пол, рассыпаясь облаками пыли и пергамента. — ВЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕТЕ! ВЫ ВСЕ — СЛАБЫЕ, ЖАЛКИЕ, ИСПОРЧЕННЫЕ! ВЫ НЕ ВИДИТЕ ИСТИННОЙ СИЛЫ, ПОКА ОНА НЕ ВСТАЁТ ПЕРЕД ВАМИ И НЕ СМОТРИТ ВАМ В ГЛАЗА!
Она тяжело дышала, её грудь вздымалась под корсетом. Палочка в её руке вибрировала, на кончике прыгал нестабильный, фиолетовый огонёк. Она теряла контроль. Не над Милией — над собой. Древняя ярость, годами копившаяся в небытии, прорывалась наружу, угрожая смести всё, включая её собственные планы.
— Он предал КРОВЬ! Предал СЕМЬЮ! Он выбрал эту... эту грязь вместо своего наследия! И она... она такая же! Она смотрит на этого рыжего ублюдка теми же глазами! Она верит в ту же ложь! Я ВЫЖГУ ЭТО ИЗ НЕЁ! Я ЗАСТАВЛЮ ЕЁ УВИДЕТЬ МИР ТАКИМ, КАКОЙ ОН ЕСТЬ — ЖЕСТОКИМ, ТЁМНЫМ, БЕЗ ПОЩАДЫ! И ТЫ... ТЫ НЕ ОСТАНОВИШЬ МЕНЯ, СТАРИК! ПОТОМУ ЧТО Я УЖЕ ЗДЕСЬ! Я УЖЕ ВНУТРИ! И ОНА НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ ВАШЕЙ!
Она почти выла, её голос сорвался на визг. В этот момент дверь кабинета беззвучно отворилась, пропуская внутрь тёмные фигуры Снейпа и Макгонагалл, а за ними, бледных и решительных, — близнецов Уизли. Беллатриса замерла, её безумный взгляд метнулся к новоприбывшим.
Игра в переговоры была окончена. Битва начиналась сейчас.
---
Беллатриса скользнула ледяным, оценивающим взглядом по каждому, кто переступил порог кабинета. В её глазах, чуждых Милии, не было страха. Было лишь безграничное высокомерие и ядовитая насмешка, как у хищницы, загнанной в угол, но знающей, что у неё в когтях — заложник.
— Жалкие трусы, — прошипела она, обводя их взглядом. — Собрались стаей, чтобы защитить одного старого дурака. Трогательно.
В следующий миг она растворилась на месте, появившись в клубе чёрного дыма за спиной Дамблдора. Но директор, предугадав манёвр, столь же быстро и бесшумно переместился — не с помощью телепортации, а почти невесомым скольжением — к двери, рядом со своими союзниками. Теперь Беллатриса оказалась в центре кабинета, спиной к окнам, залитым лунным светом. Но её позиция не казалась уязвимой — она парила над ними, в буквальном и переносном смысле.
— Что ж, — её губы растянулись в оскале, лишённом всякой теплоты. — Поиграем.
Пока Джордж Уизли, с лицом, искажённым холодной, яростной концентрацией, метался взглядом по комнате, выискивая слабину, хоть какую-то деталь, за которую можно было бы зацепиться, Дамблдор почти незаметным движением палочки наложил серию заклинаний. Воздух в кабинете стал густым, звуки приглушёнными — это были чары заглушения и укрепления стен. Они были в ловушке. Все вместе.
— ХА-ХА-ХА-ХА! — её смех был резким, сухим, похожим на треск ломающихся веток. — Вы и правда думаете, что это меня остановит?
Она махнула палочкой: «Бамбарда!» Заклятие, не предназначенное ни для кого конкретно, отрикошетило от защитного поля Дамблдора и врезалось в стеллаж с книгами. Фолианты с грохотом рухнули, подняв облако старой пыли, пахнущей временем и чернилами.
— Милая, — голос Минервы Макгонагалл прозвучал тихо, с надрывом, в котором боролись отчаяние и последняя надежда. — Услышь меня, пожалуйста. Хватит. Выйди. Выберись оттуда.
Она сделала осторожный шаг вперёд, руки раскрыты, ладони вверх — жест безоружный, материнский.
Зелёная вспышка ударила в паркет в сантиметре от её туфель, оставив дымящуюся вмятину.
— Ни шагу больше, — голос Беллатрисы стал ледяным и абсолютно ровным. — Ни единой мысли в эту сторону. — Она медленно поднесла кончик палочки к собственному виску. — Итак... с кого же начать?
Её взгляд, скользнув по напряжённому лицу Снейпа, остановился на младшем из близнецов. — Пожалуй, с тебя, щенок. Ты так активно пытался испортить мне игру.
Она замерла, мысленно перебирая арсенал. Джордж не отвёл глаз. В его голове лихорадочно работал план, отточенный за месяцы наблюдений.
— Послушай меня, — начал он, и его голос, обычно полный озорных интонаций, теперь звучал непривычно тихо и серьёзно. — Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты меня выслушала.
Беллатриса медленно, с преувеличенным любопытством, наклонила голову набок, как кошка, наблюдающая за мышью, совершающей последний, странный трюк.
— О, рыжий мерзавец, — прошелестела она сладким, ядовитым тоном. — Говори. Развлеки меня. Какие ещё глупости приготовила эта твоя... искренность?
---
Джордж сделал шаг вперёд, игнорируя предостерегающий взгляд Снейпа.
— Я знаю, что ты там. Я знаю. Я видел тебя в глазах этой... твари, когда она срывалась. Видел, как ты пытаешься сдержать её руку.
— Сентиментальный вздор, — фыркнула Беллатриса, но её палец на палочке слегка дрогнул. — Ты обращаешься к призраку. Его больше нет.
— Он есть! — голос Джорджа окреп, в нём зазвучала сталь. — Он в каждом воспоминании, которое эта тварь не смогла выцарапать из тебя. В том, как ты смеёшься, когда у тебя морщинки у глаз появляются. В том, как ты теребишь край свитера, когда волнуешься. В том, как ты ворчала, что мои взрывные конфеты — «варварское изобретение», но всегда таскала их у меня из кармана!
— Она слаба! — внезапно закричала Беллатриса, и её голос на миг сорвался, став пронзительным и истеричным. — Она плакала по ночам! Боялась темноты! Цеплялась за ваши жалкие руки, как утопающая за соломинку! Я делаю из неё то, чем она должна была быть — СИЛЬНОЙ!
— Это не сила! — парировал Джордж, его собственные глаза горели. — Это трусость! Ты боишься её! Боишься, что она сильнее тебя, потому что может любить! Может чувствовать! Может оставаться человеком даже в этом аду, куда ты её бросила! Ты не делаешь её сильнее, ты просто пытаешься убить в ней всё, что тебя пугает!
Его слова, точные, как удар кинжала, попали в цель. Лицо «Милии» исказила гримаса чистой, немой ярости. И в этот миг Джордж увидел это — крошечную, почти незаметную дрожь в уголке её глаза. Микроскопическое усилие век, будто кто-то изнутри пытался моргнуть.
Но Беллатриса овладела собой. Её губы растянулись в улыбке, полной злобного торжества.
— О, как трогательно. Рыцарь на блеющем пегасе. Знаешь, что я сделаю? Я оставлю тебе этот образ. Последнее, что ты увидишь, — как я стираю её навсегда. Начну, пожалуй, с твоей няньки. Мне уже надоело! КРУЦИО!
Палочка рванулась в сторону Минервы Макгонагалл.
---
Красная молния не успела пройти и половины пути. Чёрная, как смоль, тень заклинания Снейпа перехватила её в воздухе с сухим, треском звуком, будто лопнула проволока. Два потока магии — алое мучение и чёрная, подавляющая воля — сплелись в мерзком, искрящемся узоре посреди кабинета, осыпая искрами паркет.
— Мне это надоело, — произнёс Северус Снейп. Его голос был негромким, но в нём звучала ледяная, абсолютная ясность. Он не кричал. Он констатировал. И в этой констатации было больше угрозы, чем в любом рёве.
Он не стоял на месте. Его движения были экономичными, точными, как у фехтовальщика. Каждым взмахом своей палочки он не просто блокировал заклинания Беллатрисы — он их парировал, направляя в стены, в пол, рассеивая в воздухе. «Эверте Статум!» — её тело дёрнулось, но устояло. «Фунинулус!» — из его палочки вылетели верёвки, но Беллатриса, с нечеловеческой гибкостью, уклонилась, и они опутали ножку тяжёлого стола.
— Ты всегда был посредственным дуэлянтом, Северус! — выкрикивала она между заклинаниями, её дыхание стало чаще. — Вечно в тени более сильных! Сначала Джеймса Поттера, теперь — этой девчонки! Тебе льстит роль сторожа?
Снейп не отвечал. Его лицо было каменной маской. Только глаза, чёрные и бездонные, сверкали холодным огнём. Он продвигался вперёд, неумолимо, вынуждая её отступать к окнам. Дамблдор стоял неподвижно, как скала, его палочка была наготове, но он не вмешивался, доверяя игре Снейпа и давая Джорджу и Фреду шанс.
И в этот момент, когда внимание Беллатрисы было приковано к Снейпу, а её магия металась между атакой и защитой, это случилось. Лицо «Милии» дрогнуло. На мгновение — всего на долю секунды — гримаса безумной ярости сползла, и им всем показалось, что они увидели под ней что-то другое. Измождённое. Испуганное. Настоящее. В дымчатых глазах мелькнула не злоба, а бездонная, немая мольба. Это было так быстро, что можно было принять за игру света. Но Фред, не дыша, уставился на неё, и его сердце совершило болезненный скачок. Она там.
---
Отступив к большому, старинному зеркалу в резной раме, Беллатриса вдруг замерла. Её грудь сильно вздымалась. Раздражение от сопротивления Снейпа, ярость от слов Джорджа и этот мимолётный прорыв пленницы — всё это клокотало в ней, требуя выхода.
— ВСЕМ СТОЯТЬ! — её крик оглушил кабинет. — УБЕРИТЕ ПАЛОЧКИ! Сию же секунду! Или я сделаю так, что «Круцио» будет направлено не на вас... а на неё. Прямо сюда.
Она снова приставила кончик палочки к своему виску. Но теперь в её глазах светилось не просто безумие, а отчаянная, азартная решимость игрока, ставящего на кон всё.
— Ты не сделаешь этого, — тихо, но твёрдо произнесла Минерва. Она побледнела, и её рука с палочкой дрожала — не от страха за себя, а от ужаса за свою ученицу, за ту девочку, что была заложницей в этом изувеченном теле.
— Ты так думаешь? — Беллатриса улыбнулась. Улыбка была широкая, безумная и невероятно печальная. — Давай проверим.
Она не стала ждать. Её палец дёрнулся.
— КРУЦИО!
Не красная молния, а сгусток искажённой, багровой энергии вырвался из палочки, сделанной из упрямого кизила, и... ударил её же саму в висок. Заклятие, не предназначенное для самоистязания, среагировало с чудовищной, непредсказуемой силой.
Крик, который сорвался с её губ, не был человеческим. Это был звук разрываемой на части души, вопль агонии, смешанный с хриплым, сумасшедшим смехом. Беллатриса рухнула на колени, её тело выгнулось в неестественной, судорожной дуге. Она билась в конвульсиях, её пальцы впились в паркет, скребя его до крови. Из горла вырывались то рыдания, то тот же леденящий душу хохот.
---
Фред, не думая, не слыша окриков Снейпа и Макгонагалл, рванулся вперёд. Он упал на колени рядом с бьющейся в припадке девушкой, схватил её за плечи, пытаясь удержать, прижать к себе, остановить это чудовищное саморазрушение.
— Мими! МИМИ! Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ! — он кричал прямо в её ухо, его голос сорвался на надрывный шёпот, захлёбываясь собственными слезами, которые текли по его лицу и капали на её щёку. — Я знаю, ты там! Прошу, очнись! Посмотри на меня! Ты НУЖНА мне! Слышишь? НУЖНА! Я не могу... я не смогу без тебя! Если не будет тебя — не будет и меня! Всё это — шутки, дурацкие конфеты, чердак, смех — всё это умрёт вместе с тобой! Оно имеет смысл только с тобой!
Она билась в его руках, то крича: «УЙДИ! УБЬЮ!», то вдруг захлёбываясь детским, испуганным плачем: «Больно... мама...»
— Я здесь! Я здесь, слышишь? — он прижимал её к своей груди, игнорируя её дикие попытки вырваться, ощущая, как её худое, измученное тело бьётся в лихорадке. — Фредди здесь. Тот самый, который украл для тебя жабьи лапки. Который напугал тебя совой в первый вечер. Который любит тебя. Понимаешь? ЛЮБИТ. Не за силу, не за магию. А за всё. За каждую морщинку у глаз, когда ты смеёшься. За то, как ты ворчишь. За то, какая ты упрямая и какая добрая. Вернись! Борись! Выгони её! ТЫ СИЛЬНЕЕ!
Он повторял это, как мантру, обрываясь на рыданиях, снова находя слова. Он говорил о мелочах: о её любимом варенье к завтраку, о том, как она ненавидела дождь, но любила запах после него, о том, как они впервые взялись за руки, украдкой, под столом в библиотеке.
Вокруг царила оглушительная тишина, нарушаемая только его отчаянной исповедью и её жуткими, раздирающими душу звуками. Дамблдор стоял, опустив палочку, его лицо было печальным и древним, как само время. В его глазах отражалась вся тяжесть происходящего и горькое понимание цены, которую платили дети за ошибки прошлых поколений.
Снейп наблюдал с каменным лицом, но его рука так сильно сжимала палочку, что костяшки побелели. Он видел не просто истерику — он видел тончайшую, смертельную битву, происходящую на уровне, недоступном большинству заклинаний.
Минерва Макгонагалл прикрыла рот рукой, её плечи содрогались. Она видела перед собой не монстра, а своего ребёнка, истязаемого изнутри, и её бессилие было хуже любой пытки.
Джордж же не смотрел на них. Его взгляд был прикован к шее «Милии». К той самой цепочке с жемчужной подвеской. Он видел, как она накаляется, светится изнутри зловещим багровым светом. И видел другое. Образ перед ними начал мерцать, как плохая голограмма. Над телом в чёрном платье и корсете на мгновение проступал другой силуэт: хрупкий, в порванной, грязной пижаме и потрёпанном гриффиндорском свитере. Лицо, покрытое синяками, ссадинами и ужасными, аккуратными шрамами-словами. Тёмные, спутанные волосы. Это видение длилось доли секунды, сменяясь яростной гримасой Беллатрисы, и снова возвращалось. Это было невыносимо смотреть.
---
— Профессор Снейп! — резко, чётко крикнул Джордж, не отводя взгляда от цепочки.
Северус молниеносно отреагировал. Его рука метнулась в складки мантии и вынырнула с маленькой хрустальной колбой, наполненной жидкостью цвета туманного рассвета. Он швырнул её Джорджу.
Тот поймал колбу на лету и в два прыжка оказался рядом с братом и конвульсирующей девушкой. Он не пытался её успокоить. Его движение было резким и точным: он вцепился в раскалённую цепочку и дёрнул со всей силы. Звено лопнуло. Он отшвырнул прочь дымящуюся подвеску — Снейп поймал её на лету, завернув в кусок чёрной ткани с шипением.
Не теряя ни мгновения, Джордж зажал колбу в зубах, освободив руки, чтобы силой разжать челюсти Милии. Её тело выгнулось в новый спазм, но он был силён и решителен.
— Держи её! — бросил он Фреду, и тот, стиснув зубы, обхватил её голову, прижимая к полу.
Джордж выплеснул всё содержимое колбы ей в горло и резко провёл палочкой по её шее, заставляя сглотнуть. «Глотни!»
Эффект был мгновенным и ужасным. Конвульсии прекратились. Тело обмякло. Перед ними лежала уже не «Милия» в чёрном платье, а настоящая. Та самая, что мерещилась им в мерцании. Хрупкая, измождённая девушка в грязной, порванной пижаме и гриффиндорском свитере, ужасно малом на её исхудавшем теле. Вся в крови, пыли, с ужасающими шрамами, ссадинами и синяками. Живой труп, вытащенный из самой преисподней. Дыхания не было.
---
— Мадам Помфри! Немедленно! — рявкнул Снейп, и Минерва, сорвавшись с места, вылетела из кабинета.
Джордж, не раздумывая, подхватил безвольное тело на руки. Оно было пугающе лёгким.
— Фред, иди за мной! — он бросил на брата командный взгляд, видя, что тот застыл в ступоре, уставившись на пустые руки, в которых только что билось его всё.
За ним уже бежал Снейп, расчищая путь.
Фред не двинулся с места. Он сидел на полу, смотря на капли крови на паркете. Потом его взгляд упал на выброшенную цепочку. И из его груди вырвался крик. Не крик ужаса или ярости. Это был долгий, немой, разрывающий гортань вопль абсолютной потери, в котором не было ни звука, только хриплый, свистящий выдох. Он не слышал его сам. В ушах у него звенели обрывки её голоса из сна: «Фредди...», «...слушай внимательно...», «...цепь... жемчуг...», «...люблю...».
Минерва вернулась и, увидев его, опустилась рядом, обняв за плечи.
— Фред... Фред, слушай меня. Она борется. Они её везут спасать. Ты должен быть сильным. Для неё.
— Она... не дышала, — выдавил он, глядя на неё пустыми глазами.
— Помфри лучшая. Снейп поможет. Они не дадут ей уйти. — Она гладила его по спине, как когда-то в детстве, после того как он упал с метлы. Дамблдор подошёл, его взгляд был глубоким и печальным.
— Мистер Уизли, твоя любовь была тем якорем, что не дал её душе уплыть в темноту окончательно. Теперь позволь другим сделать свою работу. Пойдём.
Они почти на руках увели его в больничное крыло. Там ему нашептали успокоительное заклинание, и он погрузился в тяжёлый, беспокойный сон, где не было ни кошмаров, ни надежды — только серая, беззвучная пустота.
---
В больничном крыле царила напряжённая, сосредоточенная суета, резко контрастирующая с тишиной вокруг койки Гарри и Рона, где уже царило облегчение. Всё внимание было приковано к дальней койке, отгороженной ширмой.
Мадам Помфри, похожая на разгневанную фурию в белом халате, отдавала команды тихим, отточенным шёпотом:
— Северус, антидот к самонаведённому «Круцио», базовый стабилизатор, сейчас! Девочка, держи свет! — помощница, бледная, но собранная, направляла луч света от своей палочки точно на горло Милии, пока Помфри вводила зелья через капельницу, тщательно следя за реакцией.
— Лёгкие не работают, — сквозь зубы процедил Снейп, проводя палочкой над её грудной клеткой. — Диафрагма парализована шоком. Нужен принудительный воздушный поток. «Аэро Инспиро!»
Невидимый поток воздуха влился в её лёгкие, её грудь приподнялась, затем опала.
— Продолжай. Джордж, дави на грудную клетку, ритмично, как я показал. Раз-два-три...
Джордж, с лицом, мокрым от пота и слёз, которые он даже не замечал, механически, с отчаянной точностью выполнял указания. Его руки чувствовали хрупкость её костей, и каждый нажим был для него пыткой.
— Так. Стабилизация нервной системы. «Анемоне Ревивискус!» — палочка Помфри выписала над телом сложную символику.
И тут из полуоткрытого рта Милии с шипением вырвался тонкий, чёрный, как дёготь, поток дыма. Он сгустился в злобную, бесформенную тень, метнулся к потолку, будто ища выход, и с жалким, затухающим шипом растворился в воздухе, оставив после себя запах серы и сгоревших волос.
Все замерли, глядя на бледное лицо на подушке.
Дыхания не было.
— НЕТ! — вскрикнула помощница. — Продолжайте!
— Её сердце... оно останавливается, — голос Помфри впервые дрогнул. — «Энимото Кор!»
Золотой луч ударил в грудь Милии. Тело дёрнулось. Ничего.
Снейп оттолкнул Джорджа и наложил обе руки на её грудь, поверх рук Помфри. Их магии слились — холодная, аналитическая сила Снейпа и тёплая, жизнеутверждающая энергия целительницы.
— ВМЕСТЕ! — скомандовал Снейп.
— ВИВАТ АНИМА! — их голоса прозвучали в унисон.
Яркая, тёплая, золотисто-белая вспышка окутала тело Милии. Оно выгнулось, и на секунду в воздухе повисла абсолютная тишина.
И тогда — слабый, прерывистый, хриплый вздох. Ещё один. Грудь начала подниматься и опускаться, пока ещё неритмично, судорожно, но это было ДЫХАНИЕ.
— Есть пульс, — прошептала Помфри, приложив пальцы к шее. Слёзы покатились по её щекам. — Слабый, нитевидный, но есть. Она... она вернулась.
Джордж отшатнулся к стене и, сползши по ней на пол, закрыл лицо руками. Его плечи тихо тряслись. Битва была выиграна. Но война за душу Милии Ранкор, они все понимали это, только начиналась.
Ну чтож потихоньку раскрываю занавес,глава эмоционально тяжелая. Как и обещала получилась большой,думаю писать все главы в таком объеме,что думайте?Хочется заранее извиниться,вдруг если где то будет какие-то ошибки,редактировала ночью и сейчас пробежалась глазами,вроде все нормально.
Делитесь своими впечатлениями от прочтения,будет интересно почитать,что вы вообще думайте про все.
И мне было бы приятно если бы подписались на тгк по данному фф-https://t.me/weaslll
И хочу выразить благодарность за ваши отзывы!🫶🏻💋