Бывшая

Менеджер вышел из зловонной квартиры Дани, чувствуя себя не просто посредником, а загнанным зверем. Он сел в свою машину, тяжело вздохнул и, не откладывая, набрал сообщение Агате. Он изложил всё сухо, без эмоций, как отчет о проваленной миссии: «Кашин выдвигает условие. Согласится на рехаб только если вы лично приедете и подтвердите необходимость. Иначе — отказ. Прошу инструкций.»
Агата сидела на полу в своей  однушке, прислонившись спиной к дивану. В горле стоял ком, а в руках дрожала крошечная чашка с водой, в которой она только что растворила успокоительное. Горечь таблеток смешивалась с горьким привкусом прошлого. Она пыталась загнать обратно, в самые потаенные уголки памяти, образ его изможденного, испуганного лица, которое мерещилось ей последние два дня.
Вибрирующий телефон заставил её вздрогнуть. Она посмотрела на экран. Сообщение от менеджера. Она прочла его, и ком в горле сжался больнее. «…Согласится на рехаб только если вы лично приедете…»
«Нет, — мгновенно пронеслось в голове. — Нет, я не могу. Я не вынесу этого. Видеть его таким… Видеть, во что он превратился по моей вине?» Но под этим страхом, глубже, в самом нутре, копошилось что-то другое. Что-то тёплое, живое и запретное. Жажда. Жажда увидеть не того опустившегося алкоголика, а того парня. Жажда обнять его, прижаться к его груди, вдохнуть его запах и на секунду забыть, кто они теперь. Почувствовать себя не Агатой Вейгель — несчастной, закованной в броню адвокатшей, а просто Агаткой. Нужной. Любимой.
Её пальцы сами потянулись к телефону. Разум кричал «нет!», но сердце, израненное, но не добитое, диктовало свой приказ. Она набрала короткий, деловой ответ, выверенный и холодный, будто составляла юридический документ:
«Хорошо. Завтра в 16:00 у него. При условии: вы присутствуете. Он должен быть абсолютно трезв. Квартира должна быть приведена в порядок. Нарушение любого пункта — встреча отменяется.»
Она отправила сообщение и тут же выключила телефон, словно боялась, что он взорвется у неё в руках. Решение было принято. Теперь его нельзя было передумать.
Чтобы заглушить панику, она встала и подошла к маленькому, пыльному шкафчику, встроенному в стену. Она редко его открывала. Там лежало её прошлое, упакованное в картонную коробку из-под обуви. Она достала её, села на пол и, смахнув пыль, открыла крышку.
Пахло старыми фотографиями, временем и юностью. Первое фото — они в общаге, сидят на подоконнике, уплетая пиццу. У Дани рыжие вихры торчат в разные стороны, он смеётся, а она, прижавшись к его плечу, смотрит на него с обожанием. Следующее — она сидит в старом тазике в их убитой ванне, а он, стоя на коленях, трет ей спину мочалкой. Гримаса у него комичная, сосредоточенная, а она заливается смехом. Вот он с гитарой, сидит на полу, а она обняла его сзади, закрыв глаза, слушая его хриплый голос. Вот она, с иголкой и ниткой, зашивает ему порванную куртку, а он смотрит на неё так, будто она творит чудо.
Они были счастливы. Бедные, голодные, но безумно счастливые.
Но чем дальше она листала, тем чаще на фото стал появляться третий, незваный гость. Сначала — бокал пива на столе. Потом — бутылка в его руке на вечеринке. Потом — его глаза, всё чаще стеклянные, не фокусирующиеся на ней. Его улыбка становилась кривой, натужной. На последних фотографиях он был уже с друзьями, с поднятой бутылкой, а она стояла чуть поодаль, и её улыбка была больной, вымученной.
Больная улыбка сползла с её лица сейчас, здесь, в тишине однушки. Она вспомнила, почему ушла. Не из-за бедности. Не из-за быта. А из-за того, что его мир, когда-то такой яркий и захватывающий, стал сужаться до размеров горлышка бутылки. Она перестала в нём помещаться. Она боролась, умоляла, скандалила. А в ту ночь, последнюю, он пришел пьяный, обнял её, прошептал «люблю» и тут же уснул, а она смотрела на него и понимала — он любит не её. Он любит того призрака, которым она была для него в моменты трезвости, и того демона в бутылке, который забирал его у неё снова и снова.
Она убрала фотографии обратно в коробку, словно хоронила их во второй раз. Да, она хотела его обнять. Но теперь она помнила и то, почему убежала. Завтрашняя встреча была не для воссоединения. Это была опасная операция по извлечению занозы, которая сидела в её сердце десять лет.
Получив ответ Агаты, менеджер, не веря своим глазам, тут же переслал его Дане, добавив от себя: «Поздравляю, ты добился своего. Завтра 16:00. Будь трезв как стеклышко и убери свою конуру. Один косяк — и всё.»
Даня за это время нашёл силы зарядить телефон. Сообщение пришло, когда он как раз смотрел на проценты заряда. Он прочёл его, и по его изможденному лицу разлилось что-то, напоминающее счастье. Не просто радость — ликование.
«Она согласилась! Она приедет!»
Он вскочил с дивана, словно получил удар током. Апатия, владевшая им два дня, испарилась без следа, смененная приливом дикой, почти животной энергии. Он схватил первый попавшийся мусорный пакет и начал сгребать в него пустые бутылки. Потом другой. Потом третий. Он мыл полы, вытирал пыль, проветривал, напевая под нос обрывки давно забытых песен. Он даже станцевал неуклюжий танец посреди почти чистой кухни, держа в руках швабру.
Он был счастлив. По-настоящему, по-детски счастлив. В его пьяном, исковерканном сознании сложилась простая и ясная картина: она согласилась его увидеть. Значит, у него есть шанс. Шанс всё объяснить, всё исправить. Вернуть её. Вернуть тот самый мир из старых фотографий, который он сам же и разбил вдребезги. Он не думал о рехабе, о карьере, о спасении репутации. Он думал только о ней. И впервые за долгие годы у него появилась цель, ради которой хотелось жить.