21 глава
Драко
Всё моё тело горело. Оно истекало — не кровью, нет. Чем-то более глубинным. Болью, как кислотой, разъедающей изнутри. Вся кровать была испорчена моим потом. Простыни прилипли к коже, будто пытались удержать меня в этом аду.
Беллатриса... Она, как всегда, перестаралась.
«Для твоего же блага», — шипела она.
«Семья Малфоев должна уметь выносить боль. Даже ту, что ломает кости изнутри».
В глазах всё плыло. Размытые пятна, будто мир сам отвернулся, не желая смотреть на это. Круцио. Долго. Без пощады. Не до конца — достаточно, чтобы не убить. Но сломать.
Я рассмеялся. Хрипло. Безумно. Сквозь этот смех слышался звон треснувших граней внутри меня.
— Такая у меня ёбаная семья, — прошептал я, уставившись в потолок.
Всё, чему они учили — жестокость, выносливость, превосходство... А я лежал, распластанный на собственной кровати, как марионетка после спектакля.
Винки подскочила на месте, как только я зашевелился. Маленькие ладошки задрожали, и тряпка, пахнущая ромашкой и чем-то детским, легла мне на лоб.
— Мистер должен держаться, — пролепетала она, прижимая ткань осторожно, будто я был из стекла. — Винки сделает всё, что в её силах.
Я ухмыльнулся сквозь боль. Губы дрожали от напряжения, и каждый вдох был, как осколок. Но я ухмыльнулся. Потому что это было всё, что у меня осталось. Цинизм — последнее укрытие, когда всё остальное сожжено.
— Всё, что в твоих силах, — хрипло повторил я, глядя в потолок. — А в их силах — ломать.
Винки всхлипнула, но не ушла. Осталась. Маленькое существо в огромной, страшной комнате, где только тени и запах крови были настоящими.
— Винки молила миссис Беллатрису остановиться... Но миссис не слушает. Никогда не слушает.
Я закрыл глаза. Усталость навалилась, тяжёлая, вязкая. Как будто само время решило утопить меня в тишине.
— Уйди, Винки, — прошептал я.
Она не ответила. Просто продолжала держать тряпку на моем лбу, сжимая зубы, будто больно было ей, а не мне.
Но всё же она повиновалась. Неохотно, с потухшим взглядом и дрожащими пальцами, Винки медленно отняла тряпку от моего лба, шевельнула ушами — жест отчаяния, боли и немого подчинения — и покинула мои покои.
Дверь за ней закрылась почти беззвучно, но в этой тишине даже щелчок замка прозвучал как выстрел.
Я остался один.
В собственном теле, которое больше не принадлежало мне. В собственной комнате, которая давно перестала быть убежищем. Среди теней, запахов и призраков.
Сквозь полуопущенные веки я уставился в темноту. В ней было легче дышать. Легче прятаться. В ней я мог быть не наследником. Не оружием. Просто... куском мяса, который всё ещё дышит.
И всё же, где-то внутри, в самом изломанном уголке, теплилось другое. Вспышка. Воспоминание. Её глаза.
Её голос.
Может, она единственная, кто ещё не боится увидеть меня таким.
Прошла неделя. Мы не виделись всё это время.
Я пытался убедить себя, что так даже лучше. Меньше вопросов. Меньше слабостей. Меньше риска быть раскрытым, разложенным по частям под её взглядом.
Но всё чаще ловил себя на том, что думаю о ней. О запахе лотоса, тонком, едва уловимом, но въевшемся в мою память сильнее, чем любые заклинания. О её улыбке — той самой, когда она смущается и будто не знает, куда деть руки.
Иногда мне казалось, что рядом с ней я... другой. Не оружие. Не наследник. Не пешка в чьей-то войне. А человек.
Просто человек, который может позволить себе чувствовать.
Я ненавидел это чувство.
И жаждал его. Потому что, только она могла мне его подарить.
Раздался стук в дверь. Я даже не вздрогнул — сил не было даже пошевелить.
— Дорогой... — раздался неуверенный, почти шепчущий голос матери.
Блядь.
— Уйди, — хрипло бросил я. — Ты не должна меня видеть таким.
Молчание. Я уже подумал, что она послушалась. Но дверь медленно открылась, и на пороге появилась Нарцисса. Взгляд её был холоден и резок, но я знал — за этой маской пряталась боль. Глубокая. Безысходная. Та, которую она не могла позволить себе показать ни при ком... даже при мне.
Она прошла внутрь, мягко прикрыв дверь за собой, и встала рядом с кроватью. Скосила глаза.
— Драко Люциус Малфой, — сказала она, сдержанно, но стальным тоном. — Я твоя мать. И могу видеть тебя в любом состоянии.
Я отвернулся к стене.
— Ты не понимаешь...
— Я понимаю больше, чем ты думаешь, — перебила она. — Я тоже была сломана. Просто научилась стоять, даже когда внутри всё кричит.
Её пальцы мягко коснулись моего лба. Как когда-то в детстве, когда я просыпался от кошмаров.
— Я не могу защитить тебя от них, — прошептала она. — Но я всё ещё могу быть рядом, когда ты перестаёшь дышать от боли.
В горле встал ком. Я хотел что-то сказать, но язык будто прирос к небу.
— Зачем ты прогнал Винки? — тихо, почти упрямо, спросила она, склонив голову.
— Она уже сделала всё, что могла. Я хотел остаться один.
Нарцисса сжала губы в тонкую линию. Я знал этот взгляд. Она всегда так делала, когда пыталась сдержаться — не показать, что что-то внутри трещит.
Я криво улыбнулся, издеваясь над собой.
— Ну давай... скажи, какой я... — я закашлялся, и фраза так и осталась висеть в воздухе. Горло сжалось, лёгкие будто отказывались слушаться.
Она медленно подошла, села на край кровати.
— Я хотела лишь пригласить тебя прогуляться со мной, когда ты поправишься.
Я отвернулся к потолку.
— Не могу. У меня задания отца. Я должен...
— Ты и так делаешь всё, что должен, Драко, — её голос стал твёрже, но не жёстким. — Я прошу лишь одну прогулку. Я сама поговорю с твоим отцом.
Я фыркнул, чуть слабо усмехнувшись. Люциус всегда был непреклонен.
— И с твоим мужем, — добавил я, почти на автомате. И сразу пожалел.
Она не отвела взгляда.
— И с моим мужем, — повторила она, медленно, отчётливо, почти с вызовом.
Мои глаза закрылись. Её дыхание было ровным, почти убаюкивающим. В комнате стояла тишина. Я чувствовал её присутствие, даже не открывая глаз — тёплое, знакомое, почти защитное. Где-то внутри зарождалась мысль, что, может быть, всё не так плохо, как казалось час назад.
***
На Косой аллее сегодня было непривычно тихо. Обычно наполненная голосами, смехом и шорохом мантии, она казалась вымершей. Волшебники, спешившие по своим делам, старательно отводили взгляд, будто сам воздух рядом с нами был отравлен.
Мать держала меня под руку — не столько для поддержки, сколько как напоминание окружающим: мы всё ещё здесь. С прямой спиной, в безупречной мантии, она не теряла ни достоинства, ни привычки вежливо здороваться. Но её усилия разбивались о ледяное равнодушие — кто-то кивал едва заметно, кто-то просто проходил мимо, делая вид, что не услышал.
Такова была цена славы, облечённой в тень. В верхах нас всё ещё почитали — за силу, за кровь, за связи. Внизу — боялись, порой до судорог, до молчаливого презрения. Мы были как остриё ножа — блестящее, опасное, нежелательное.
Я выдохнул медленно, глубоко, стараясь не показать, как всё ещё ноют рёбра. Боль напоминала о себе тугим жаром под кожей, но, по крайней мере, дыхание не давалось с трудом. Мать слегка сжала мою руку — не из нежности, а чтобы я держался ровно. Здесь нельзя было показывать слабость. Особенно сейчас.
— Вот здесь, дорогой. Ничто не поднимает настроение женщине так, как новая пара серьёжек, — произнесла мать с тем самым легким блеском в глазах, который у неё появлялся только при слове «эксклюзив».
Она с энтузиазмом указала на ювелирный магазин «Очарования Лунарии». Я едва заметно закатил глаза. Мы уже больше часа бродили по магазинам, и если мать всерьёз намерена «только заглянуть», то стоит запастись терпением — минимум на полчаса. А скорее — на все сорок пять.
Очарования Лунарии располагался между бутиком мадам Малкин и лавкой, торгующей экзотическими чаями. Магазин притягивал взгляд витриной, сверкающей неестественным, почти лунным светом — даже в пасмурную погоду. Я бывал там не раз, чаще не по своей воле. Мать и Паркинсон были искренне без ума от хозяйки лавки — Селестины Винкрофт — и её украшений.
Они восхищались каждым кулоном, каждой заколкой, как будто в каждом предмете спрятана история любви или трагедия целой эпохи. Возможно, так и было. Селестина умела превращать магию в искусство — и продавать её по баснословным ценам.
Я открыл перед Нарциссой дверь ювелирного магазина, и звонок над входом издало мелодичное "дзынь", словно предупреждение для всех присутствующих: в помещение вошла чета Малфой. Мать скользнула внутрь уверенной походкой, будто весь магазин принадлежал ей по праву рождения. Она сразу направилась к стойке с серьгами — куда же ещё.
Я остался у входа, на секунду задержавшись, словно надеясь, что, если не пересеку границу между улицей и магазином, всё это окажется не совсем реальным. Но дверь за спиной уже захлопнулась, и уклониться было поздно.
Я молча выдохнул. Она ведь обещала просто прогуляться. Прогулка, в её понимании, оказалась многоступенчатым рейдом по всем лавкам с тем, что блестит, дорого стоит или продаётся "по особым связям". Это был уже пятый, если не шестой магазин, и у меня возникло стойкое ощущение, что она попросту пыталась отвлечь и себя, и меня от чего-то более важного. Или более болезненного.
Я огляделся. Внутри всё сияло. Свет скользил по стеклянным витринам, отражался в полированных камнях, дробился в подвесках и кольцах, рассыпаясь по мозаичному полу как капли лунного света. Магия буквально витала в воздухе — лёгкая, но ощутимая, как дорогой парфюм, который невозможно ни описать, ни забыть.
Я быстро отвернулся от одной особенно навязчиво мерцающей витрины. Слишком много блеска. Слишком много всего. Тео бы точно пришёл в восторг — он любил всё это: гламур, свет, драгоценности и ту лёгкую театральность, с которой такие места продают не столько изделия, сколько статус.
Селестина Винкрофт уже шла к нам. Точнее, к Нарциссе. Я видел, как её глаза загорелись, как губы растянулись в идеальную, отрепетированную улыбку. Она будто скользила, а не шла — в своих серебристых туфлях, в мантии с вышивкой из светящихся нитей.
— Нарцисса! — почти пропела она, распахивая руки, словно старая подруга, а не хитрая продавщица, умеющая заговорить даже тролля до покупки серёг. — Вы как всегда ослепительны. Ну и сын ваш... — взгляд скользнул по мне, будто примеряя новый фасон мантии, — как вырос! Прямо молодой лорд, не иначе.
Мать кивнула с вежливой улыбкой, точно признавая её комплимент, но не более. Между ними происходила странная, почти хищная игра: вежливость, улыбки, светская любезность, под которыми скрывались намерения, выгоды, осторожность.
Я бегло осматривал витрины, скользя взглядом по бесконечным рядам украшений. Серьги, кольца, подвески, броши — блестящие, щедро украшенные, словно созданные не для ношения, а для демонстрации. Сколько же здесь было барахла. Я никогда не понимал женской одержимости этим... блистательным хламом. Казалось, весь смысл существования этих вещей заключался в том, чтобы ослепить. Или скрыть.
Но одна вещь всё же зацепила взгляд.
Это была золотая цепочка — тонкая, почти воздушная. На ней покачивалась миниатюрная птица, выполненная с пугающей точностью. Её глаза были рубинами, насыщенного, кроваво-красного оттенка, и в свете витрины они казались живыми. Почти как глаза, которые смотрят сквозь тебя, даже если ты отвернулся.
— О, мистер Малфой, — раздался сбоку голос Селестины, вкрадчивый и довольный, как у хищной кошки, нашедшей повод подойти. — У вас, как всегда, безупречный вкус. Эта цепочка — моя последняя работа.
Она сделала едва заметную паузу и продолжила, понижая голос:
— Рубины в глазах птицы зачарованы. Если вашей спутнице будет угрожать опасность, вы почувствуете это. Сердце дрогнет. Как предупреждение... или как предчувствие.
Я вновь посмотрел на украшение. Что-то в нём отзывалось странным эхом внутри — не голосом, не мыслью, скорее, чем-то глубоко телесным. Может, памятью. Или тоской.
Селесте бы оно понравилось.
Оно было такое же, как она. Тонкое. Опасное. Молчаливое. Прекрасное. Ожерелье, которое ничего не кричит — но говорит всё, если умеешь слушать.
Нарцисса появилась рядом так бесшумно, будто материализовалась из воздуха. Она провела рукой по моему плечу — жест, в котором было больше понимания, чем у большинства людей в словах. Её пальцы на секунду задержались, чуть сжав ткань мантии, и она наклонилась ближе, чтобы никто, кроме меня, не услышал.
— Я думаю, ей бы оно понравилось, — прошептала она, мягко, без нажима.
Я не ответил. Только взгляд снова упал на цепочку. Птица с рубиновыми глазами казалась почти живой — будто знала, что речь идёт о ней. О ней и о той, чьё имя Нарцисса даже не произнесла. И не нужно было.
Она всегда умела видеть чуть глубже, чем казалась способной. В обществе её знали как изысканную даму, безупречную хозяйку, жену и мать. Но только самые близкие понимали, что за этим фасадом скрывался холодный ум и сердце, которое умело любить тихо, но яростно.
Я медленно кивнул, будто самому себе, и сделал шаг вперёд, ближе к витрине.
— Заверните, — тихо сказал я.
Селестина, наблюдавшая за сценой с профессиональной внимательностью, как хищная птица за мелькнувшей тенью, сделала вид, что поправляет кольцо на пальце. И всё же не удержалась:
— Ах, юная леди, которая удостоилась такого жеста... — её голос был обёрнут в шелк и яд одновременно, — должно быть, очень особенная. Или очень редкая.
Я почувствовал, как Нарцисса чуть сильнее сжала моё плечо — предупреждающе. Но сама осталась невозмутимой, как всегда.
Я посмотрел на Селестину, не спеша.
— Она — не для обсуждений, — ответил я спокойно, без грубости, но с той ледяной вежливостью, которую в нашей семье оттачивали с детства.
Селестина легко улыбнулась, отступая, как будто именно такую реакцию и ожидала.
— Конечно. Простите. Лишь ювелирное любопытство, — почти пропела она. — Ваш заказ будет готов через десять минут. Хотите добавить гравировку?
Я на секунду задумался. Затем медленно кивнул.
— Да. Только внутри. S. — Просто буква. Этого было достаточно.
Когда мы вышли из Очарований Лунарии, воздух показался неожиданно прохладным — будто за эти полчаса солнце спряталось за тучи. Я держал маленькую чёрную коробочку в кармане мантии. Её вес был почти незаметным, но ощущался с какой-то странной важностью, будто она хранила не просто украшение, а воспоминание. Или надежду.
— Кофе? — спросила Нарцисса, не глядя на меня, но мягко, почти заботливо. — Я знаю одно место неподалёку. Там подают настоящий кофе, а не ту воду, которую ты пьёшь в замке.
Я усмехнулся, коротко, почти по-настоящему.
— Только если без визитов в парфюмерные лавки после.
— Обещаю, — отозвалась она, театрально подняв руку, как клятву.
Мы свернули в боковой переулок Косой аллеи, пройдя мимо старой лавки, где торговали редкими ингредиентами для зелий. Между двумя зданиями, будто спрятавшись от чужих глаз, стояло маленькое кафе с деревянной вывеской Жемчужный отблеск.
Внутри пахло молотыми зёрнами, корицей и чем-то ванильно-древесным. Место было почти пустым: пара волшебников у окна и пожилая ведьма с котом в дальнем углу. Всё было в приглушённых тёплых тонах, и даже свет из волшебных ламп казался мягким, рассеянным, будто не хотел никого тревожить.
Мы сели у окна. Нарцисса заказала кофе с кардамоном и миндальным молоком, я — чёрный, без сахара. Официантка принесла наш заказ быстро, как будто знала, что нам не нужно много слов.
Мы молчали какое-то время. Я крутил в пальцах ложку, глядя, как тонкие завитки пара поднимаются из чашки. Нарцисса наблюдала за прохожими сквозь стекло, задумчиво, но без тревоги.
— Ты изменился, когда вернулся с Хогвартса в этот раз.
Голос Нарциссы прозвучал негромко, почти рассеянно — будто она озвучила мысль, которая давно жила в её голове. Её взгляд оставался прикован к окну, словно в уличной суете она искала подтверждение своим наблюдениям.
Я сделал глоток кофе. Горечь напитка разлилась по языку, но на удивление не раздражала. Напротив, эта горечь успокаивала, как будто была единственным настоящим вкусом в этом слишком блестящем, слишком вычурном дне.
— Ты бываешь слишком наблюдательной, — ответил я, стараясь, чтобы в голосе звучала легкость, хотя внутри всё сжалось.
Она повернулась ко мне. Её глаза, светлые и проницательные, будто насквозь читали мои мысли.
— Достаточно, чтобы заметить, что тебе стало легче, — мягко сказала она. — Не сразу. Но ты словно сбросил с себя что-то тяжёлое... как будто снова умеешь дышать.
Я не отвёл взгляда. Она была права. В этом году всё было по-другому. Не потому что исчезли проблемы или стало меньше боли — нет. Просто что-то внутри сместилось. И это «что-то» носило имя.
— Я также заметила, как ты на неё смотришь.
Нарцисса немного подалась вперёд, её голос стал тише, почти интимным, но оттого только яснее.
— Боже, Драко... я впервые видела тебя таким. Словно она — твой центр Вселенной.
Слова пронзили меня с неожиданной точностью. Я сжал пальцами чашку. Не от злости, не от страха — от того, что в этом признании, пусть и не моими устами, вдруг стало слишком много правды.
Я молчал. Не потому что не знал, что сказать — я просто не был уверен, что смогу сказать это правильно. Или что вообще имею на это право.
Нарцисса чуть склонила голову, изучая моё лицо.
— Это пугает тебя? — спросила она. — Чувствовать так... глубоко?
Я опустил взгляд, позволив себе крошечную паузу, как перед прыжком в ледяную воду.
— Не её боюсь, — тихо сказал я. — Себя. Того, кем могу стать рядом с ней... и того, кем снова стану, если потеряю её.
На мгновение повисла тишина. Только лёгкий звон посуды за соседними столиками напоминал, что мир всё ещё существует.
Нарцисса дотронулась до моей руки — просто положила свою ладонь сверху, и в этом прикосновении было всё, что мать может передать сыну, не произнеся ни слова.
— Тогда держи её, Драко. — Её голос дрогнул совсем чуть-чуть. — Мир редко даёт нам то, что может нас спасти. И если даёт — это неслучайно.
— Я надеюсь, ты ухаживаешь за девушкой подобающе, — продолжила она, приподняв бровь. — С должным уважением... вниманием.
Я хмыкнул и чуть сощурился.
— Прости, но я не собираюсь посвящать тебя в детали своей личной жизни.
Нарцисса закатила глаза. Настояще, искренне — с лёгкой иронией, почти театрально, как будто на мгновение позволила себе быть кем-то менее сдержанным.
Это было непривычно. В ней всегда чувствовалась ледяная грация, идеальная выверенность каждого жеста. Но сейчас — на долю секунды — она выглядела по-человечески живой. И, может быть, даже немного счастливой.
— Всего лишь хочу напомнить, — начала она с той самой интонацией, которую использовала, когда хотела что-то внушить, не выглядя при этом назойливой, — что Селеста Нотт — изысканная леди. А такие девушки требуют соответствующего отношения, Драко. Внимания. Тонкости. Жестов.
Она сделала паузу и добавила с лёгкой усмешкой:
— Например, цветы. Это всегда хороший знак.
— Цветы? — Я удивлённо вскинул брови. — Ты серьёзно?
Нарцисса кивнула с видом женщины, которая знает об этом мире немного больше, чем те, кто в нём живёт.
— Все женщины любят цветы, — сказала она, словно произносила аксиому. — Когда твой отец ухаживал за мной, он... — она усмехнулась, а уголки её губ дрогнули от воспоминаний — ...он усыпал в Хогвартсе всю мою спальню цветами. Комнату, где жило ещё шесть девочек, если быть точной. Они были в восторге. Хотя одна всё-таки чихала два дня.
Я не удержался от усмешки.
— И ты позволила ему так влезть в своё пространство?
— Я позволила ему добиться моего внимания.
Она смотрела на меня чуть в сторону, как будто снова была в том возрасте, когда её ещё называли просто Блэк, а не Нарциссой Малфой.
— Цветы, Драко, — повторила она, глядя уже прямо в глаза, — это не банальность. Это возможность сказать многое, не сказав ни слова. Особенно когда ты из семьи, где каждое слово может стать оружием.
Я молча перевёл взгляд на улицу. Мир за окном был блеклым, серым, как будто слегка запылённым. Но в памяти уже возникал образ: она, Селеста, в своём фирменном спокойствии и упрямой грации, принимает цветы с лёгкой улыбкой — той, что появляется у неё не часто, но от которой у меня сжимается грудная клетка.
— Цветы, значит, — тихо повторил я.
Нарцисса довольно отпила из чашки.
Я знал, что Селеста любила розы. Это была почти очевидная деталь, но, как назло, я не знал — какие именно. Белые? Алые? Может быть, бархатные, тёмно-бордовые, почти как кровь, с острыми шипами? В её стиле. Но могла ли она предпочитать что-то совсем другое... что-то неожиданное?
Я опустил взгляд на свою чашку, провёл пальцем по краю блюдца. Чёрт возьми, почему даже с выбором цветов всё казалось таким сложным?
И всё же... у меня была одна идея.
***
Я сидел за письменным столом в кабинете, заваленном папками с гербами, пергаментами и официальными печатями. Мой почерк был ровным, почти машинальным — я уже не задумывался над словами, всё происходило автоматически. Отчёты по Малфой Мэнору. Ежемесячные расходы, контроль за винными погребами, восстановление западного крыла после зимних бурь, жалобы домовых эльфов, инвестиции в пару "чистокровных" фондов, которые отец ещё со времён Гринготтса считал выгодными.
Это всё было моим настоящим и будущим. И Люциус позаботился, чтобы я это усвоил с юности.
Я отпил глоток кофе. Он был тёплым, почти горьким — обжёг горло приятно, как напоминание, что я всё ещё жив, что могу чувствовать хоть что-то.
Окно слева пропускало тусклый свет. Сквозь пыльные стёкла просматривались верхушки оголённых деревьев. Весна в этом году была вялая, медленная — как будто сама природа не спешила просыпаться.
Я снова взглянул на цифры. Усталость немного отступила. Порядок в документах успокаивал, заставлял чувствовать, будто я контролирую хоть какую-то часть собственной жизни. Хотя бы на бумаге.
Я откинулся на спинку кресла, позволив себе редкий момент покоя. Перо застыло в руке, а взгляд упёрся в выцветшую карту родовых владений на стене. Всё было под контролем. Всё было как надо.
Я отправил в дом Гринграсс под тысячу роз — всех оттенков, какие только смог найти. Бледные, словно утренний туман; ярко-красные, как кровь на снегу; бархатно-чёрные, как тайны, которые мы носим под кожей; и даже серебристо-серые, похожие на её рисунок, тот самый, оставленный когда-то между строк учебника. Я не знал, какие именно она любит, но знал одно: она поймёт.
Селеста осталась у Дафны до конца каникул. Это тоже я знал. Её мир был сейчас чуть спокойнее моего, чуть дальше от Малфой-Мэнора, от Хогвартса, от всего того, что может сжечь изнутри.
Улыбка сама собой тронула мои губы. Тихая, непроизвольная. Не саркастичная, не язвительная — а по-настоящему тёплая.
Я представил её: утопая в мягком утреннем свете, и обнаруживает целое море роз. Тысяча оттенков внимания. Тысяча молчаливых слов, которые я не могу сказать вслух.
И да, в этом было что-то совершенно не по-малфойски. И, возможно, именно поэтому — я это сделал.
Я хотел, чтобы она знала. Чтобы, расправляя очередной лепесток, между делом, как будто мимоходом, ощутила — я думаю о ней. Неотступно, упрямо.
Хотел, чтобы она чувствовала: я скучаю.
Скучаю по её взгляду. По её голосу, тихому, но способному пробить тишину зала, наполненного шёпотом. По её присутствию. Просто... присутствию — тому, как рядом с ней становилось проще дышать.
Я хотел, чтобы она улыбнулась. Не надменной полуулыбкой, не той, что прячет мысли, а настоящей — той, которую я видел однажды утром, когда она читала письмо и не заметила, как я вошёл.
Хотел, чтобы эта улыбка — пусть даже на секунду — появилась из-за меня.
Никаких слов. Никаких признаний. Только тысяча роз и тишина. Потому что иногда молчание говорит куда громче любого «я скучаю».
Я глубоко вдохнул. Вспомнил её лицо. Её голос. Внутри всё дрогнуло.
Хлоп.
Пространство сомкнулось и тут же рванулось в стороны, будто воронка. Ледяной воздух полоснул по коже, в ушах запульсировало давление, и на одно короткое мгновение — тишина.
А затем я оказался у подножия белоснежной лестницы особняка Гринграсс.
Дом стоял так же величественно, как всегда: окна высокие и строгие, кованые балконы, чёткие линии фасада, магические барьеры — чувствуются кожей, как дрожь. В воздухе пахло свежестью, весенним туманом и чуть уловимым цветочным шлейфом. Возможно, розы уже доставили.
Я поправил ворот мантии. Сердце било чуть чаще, чем обычно — раздражающе живое. Я не собирался здесь устраивать сцен. Не собирался ничего требовать.
Я просто хотел знать, увидела ли она. Улыбнулась ли. И — возможно — выйти отсюда с этим знанием, как с наградой.
Домовые эльфы вскочили так быстро, словно мои шаги на гравии особняка были сигналом к бою.
— Мистер Малфой! Какая честь, какая честь... — затараторил один, кланяясь так низко, что уши коснулись пола. — К сожалению, старшие хозяева в отъезде. Только леди Дафна и леди Селеста сейчас дома.
Я коротко кивнул, и в ту же секунду массивные резные двери мягко распахнулись. Тёплый воздух из особняка окутал меня лёгким ароматом сладостей и цветов. Я шагнул внутрь, и...
— Малфой?!
Дафна стояла в холле, с ложкой мороженого во рту, в роскошном голубом шёлковом халате, будто сошла с обложки журнала «Очарование волшебницы». Её глаза расширились, и ложка замерла в воздухе.
— Привет, Даф, — я чуть улыбнулся, удивлённо оглядывая её образ. — Роскошный приём. Прямо как в министерстве.
Она закатила глаза, но уголки её губ задрожали от сдерживаемого смеха.
— Так вот кто прислал столько роз. Целый сад из ниоткуда. Я думала, это очередная странная прихоть одного из наших поклонников... Но нет. Малфой. Ты. — Она прищурилась, потом откусила мороженое с ленивым видом. — Я скажу честно, Селеста чуть не расплакалась, когда увидела всё это. Хотя, разумеется, виду не подала.
Моя грудь на секунду стала легче, как будто кто-то снял тонкий, но надоедливый груз.
— Она где?
— В своей комнате на третьем этаже. Там же, где и цветы. — Дафна махнула рукой. — Пойдёшь сам или тебя анонсировать фанфарами?
Я усмехнулся и двинулся в сторону лестницы, а сердце с каждым шагом будто ловило ритм её дыхания.
Я быстро поднялся на третий этаж. Мэноры всех старых чистокровных семей были похожи в чём-то до раздражения: тишина гулкая, будто стены подслушивают, а светлые двери с витиеватыми ручками всегда вели в гостевые покои. Всё выдержано в традициях: порядок, где каждая мелочь на своём месте... кроме чувств.
Я провёл рукой по позолоченной резьбе двери и замер. Оттуда доносился слабый запах роз и... её духи. Тёплые, тонкие, пряные — словно сама Селеста. В груди потянуло.
Я не знал, готов ли. Но уже был здесь.
Тихо постучал. Один раз. Потом второй.
— Войдите, — раздалось спокойно, без удивления, будто она знала.
Я не спеша открыл дверь, позволив мягкому свету из коридора скользнуть по комнате. Воздух внутри был плотным от аромата роз — нежного, терпкого, обволакивающего, почти гипнотического. Букеты заполнили всё пространство, от подоконников до прикроватных тумб. Комната выглядела так, будто в неё ворвался кусочек весны.
Селеста стояла на коленях у одного из букетов, аккуратно поправляя розу с кремовыми лепестками. Волны её волос свободно ниспадали по плечам, переливаясь в свете. На ней была лёгкая перламутровая ночнушка, почти невесомая, и в этом рассеянном свете она выглядела как что-то нереальное — хрупкое, волшебное, недосягаемое.
— Вы что-то хотели... — её голос прозвучал мягко, прежде чем она обернулась. На миг — на один-единственный миг — она замерла, будто не верила своим глазам.
— Драко?! Господи! — её голос стал другим: взволнованным, живым, настоящим.
Прежде чем я успел что-либо сказать, она подскочила на ноги и с лёгкостью, свойственной только ей, бросилась ко мне. Янтарные глаза светились радостью.
Селеста запрыгнула мне на талию, обвивая руками шею. Я инстинктивно подхватил её за бёдра, не позволяя нам пошатнуться. Мои руки сжали её крепче, чем следовало — как будто пытались убедить меня, что это не иллюзия.
Сердце гулко застучало, где-то в горле, в ушах, в груди. Она пахла розами и собой.
— Ты... ты просто взял и явился? — прошептала она, чуть отстранившись, но не отпуская.
— Хотел увидеть тебя, — ответил я, и голос, к моему удивлению, был почти хриплым.
Она заключила меня в сладостный, тёплый поцелуй. Мгновение — и мир словно исчез. Я не ожидал такого напора от неё, от утончённой, сдержанной Селесты, но, черт возьми, ответил с той же страстью. Её губы были мягкие, немного дрожащие, будто и сама не верила, что может позволить себе чувствовать так сильно.
Когда мы оторвались друг от друга, дыхание у нас было сбивчивым, как после полёта.
— Это всё... — прошептала она, чуть улыбаясь и склонив голову мне на плечо, — мне правда очень приятно, Драко.
Она медленно подняла глаза. Янтарные, сияющие, такие близкие.
— Я не знала, что ты способен на такие жесты, — добавила мягко, пальцами коснувшись моего лица. — Обычно ты скрываешься за холодом... но сейчас...
— Сейчас ты важнее этого, — тихо сказал я, глядя прямо в неё, без масок.
Она на секунду прижалась лбом к моему. Тишина между нами не тяготила, а, наоборот, будто наполняла комнату особым смыслом. Розы, её дыхание, тепло её тела — всё было настоящим.
— Останься, — прошептала она. — Хотя бы ненадолго. Не как гость. Как тот, кого я ждала.
— Значит, ты меня ждала, Пташка? — я не смог сдержать улыбки, в которой сквозила и нежность, и привычная дерзость.
Селеста закатила глаза, но в уголках её губ проскользнула тень той самой улыбки, что сносила мне голову. Не отвечая, она ловко спрыгнула с меня и, переплетя свои пальцы с моими, мягко потянула к кровати.
Каждое её движение было будто соткано из намерения — лёгкое, уверенное, манящее. Взгляд янтарных глаз обжигал, и я чувствовал, как напрягается каждый нерв, словно предвкушая её прикосновение. Она больше не пряталась за словами, жестами или привычной грацией. Она смотрела на меня открыто, честно, с огнём, которого я прежде только угадывал.
— И я готова показать, насколько сильно, — прошептала она.
Я позволил ей вести. Не потому что уступал, а потому что это был её момент — и, чёрт возьми, я был счастлив быть его частью.
Я жадно следил за каждым её движением. Селеста медленно и уверенно сбрасывала с себя тонкую ночнушку, не отводя от меня взгляда. Свет от свечей играл на её коже, подчёркивая изгибы, плавность линий. Упругая грудь, плоский живот, пышные ягодицы. Я задержал дыхание.
Её тело было восхитительно — будто статуя, но живая, дышащая, зовущая. Белые чулки лишь подчёркивали контраст между невинностью и обжигающим желанием, которое витало в воздухе. Я тяжело сглотнул. Эта женщина сведёт меня с ума... и я не возражал.
— Смотри, Драко, — прошептала она, садясь на край кровати и медленно откидываясь назад. — Смотри, как сильно я тебя ждала.
Она улыбнулась — не дерзко, не вызывающе, а мягко, почти с затаённой нежностью.
Селеста лежала на простынях — обнажённая, тёплая, живая. Волны её распущенных волос рассыпались по подушке, а кожа сияла в свете лампы мягким золотом. Я замер. Честно? Никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Не статуи, не портреты, не воспоминания в Омуте памяти. Только она — реальная, рядом, только для меня.
Я почувствовал, как в животе скрутило, а в штанах стало невыносимо тесно. Чёрт. Салазар. Янтарные глаза сверлили меня, будто читали каждую мою мысль.
А потом она начала себя ласкать — медленно, нежно, будто сама была в этом танце огня и шелка. Её пальцы скользили по собственной плоти, сначала несмело, будто дразня, а потом — с уверенностью. Ритм стал глубже, дыхание — громче.
Я стоял, не в силах двинуться. Как заворожённый. Грудь сжало от желания, от этого огня между нами. Это было безумие. Прекрасное, обжигающее безумие.
Её губы приоткрылись, и стон, вырвавшийся наружу, ударил по мне сильнее, чем любое заклинание. Селеста не отводила взгляда — её янтарные глаза смотрели прямо в мои, будто проверяли, насколько долго я ещё выдержу. Белоснежные чулки на фоне её обнажённой кожи... Это было слишком.
Я сжал челюсть. Всё внутри горело. Я чувствовал, как дрожит каждая мышца. Я начал медленно стягивать с себя пиджак, не отрывая взгляда от неё. Сердце колотилось в груди. Я хотел её. Всей душой, всем телом. Прямо сейчас. Без слов. Только мы. Только этот миг.
Я опустился на неё, опираясь руками о шелковые простыни. Её тело было тёплым, таким живым подо мной. Селеста смотрела на меня с таким доверием и огнём в глазах, что мир вокруг словно исчез. Не было стен, не было времени — только она, её дыхание, её кожа.
Секунда. И наши губы слились в поцелуе, жадном и одновременно нежном. Моя ладонь обвила её шею, пальцы легко касались кожи, будто бы я боялся разрушить этот миг. Она закинула ноги мне на талию, и я почувствовал, как она полностью отдаётся — без страха, без напряжения, просто позволяя себе быть рядом со мной.
Её дыхание стало чаще, руки скользнули по моей спине. Я услышал её тихий, но уверенный шепот:
— Я хочу тебя...
Я отстранился всего на секунду, чтобы посмотреть ей в глаза. Янтарь в них светился, как закат.
— Ты уверена?
Она кивнула, без малейшего сомнения.
— Больше всего на свете.
Это было последним, что удерживало меня. Вся сдержанность, все мысли растворились в её глазах и прикосновениях. Я притянул её ближе, впившись в губы, будто боялся, что поцелуй может закончиться. Мои ладони легли на её грудь, ощущая каждое движение, каждый отклик.
Селеста издала низкий, наполненный желанием стон, одновременно стягивая с меня галстук и расстёгивая пуговицы рубашки. Её пальцы работали торопливо, почти с отчаянием, будто прикосновения были для неё столь же необходимы, как воздух.
Ткань мягко скользнула с моих плеч. Я взглянул на неё — раскрасневшаяся, дыхание сбивчивое, а взгляд — голодный и тёплый одновременно. Она приподнялась, прикасаясь губами к моей ключице, к шее, оставляя следы жара.
Время исчезло. Была только она. И я.
На мгновение она замерла. Янтарные глаза опустились на мою грудь и пресс. Она сдвинула брови. Касаясь подушечками пальцев синяков на теле. Селеста осторожно подняла глаза.
— Это... — начала она, но замолчала, как будто не зная, что сказать.
Я знал, что ответить, и просто слегка улыбнулся.
— Занятия, — сказал я тихо.
Она сжала губы. Но затем перевернула меня, оседлала и начала покрывать поцелуями каждую мою боль — каждую отметину, оставленную Беллатрисой. Я вплёл пальцы в её пышные локоны, наслаждаясь каждым движением. Я нашёл свой собственный эликсир от боли — лучше любого обезболивающего зелья, которым поила меня Винки.
Я поднялся к ней, не разрывая поцелуя. Селеста потянулась к ремню на моих брюках, ловко расстёгивая его, а затем — избавляя меня от проклятой ткани. На секунду она замерла.
Я не смог сдержать улыбку.
— Передумала?
Она покачала головой.
— Ни за что.
Мы вновь слились в поцелуе.
Желание пульсировало в каждой клетке моего тела. Я жаждал её, как воздуха, и это чувство захлестнуло меня с головой. Селеста оседлала меня со сладостным, дрожащим стоном, откидывая голову назад. Глубоко вбирая в себя мой член. Ее ноги слегка сжались.
Её движения были одновременно нежными и настойчивыми. Она вращала бёдрами, заставляя меня терять контроль над собой. Моё дыхание сбилось, а разум затопил только один аромат — лотос, пропитавший собой всё вокруг.
Она поднималась медленно, вверх, затем снова опускалась, и вновь закручивала бёдрами, будто танцевала на грани безумия и наслаждения. Я больше не слышал ничего, кроме её стонов, своего пульса и звука желания, рождающегося между нами.
— Блядь... — прохрипел я, будто теряя себя с каждым её движением.
Это было не просто охуительно — это было необъяснимо. Как будто каждая её ласка вырывала из меня куски прошлого, боли, одиночества... и заменяла их чем-то новым.
Каждый стон, каждый взгляд, то, как она двигалась — всё сводило с ума. Она скакала на мне с такой одержимостью, будто хотела раствориться в этом моменте вместе со мной.
Её движения стали быстрее, и стоны зазвучали слаще, будто музыка, написанная только для нас. Она обвила мои плечи, и я поймал себя на мысли, что хочу держать её так всегда.
Когда её губы накрыли мои, я почувствовал в этом не только страсть. Там была жажда. Нежность. Боль. Надежда.
Она царапала меня, кусала, потом мягко ласкала языком то, что только что безжалостно метила.
Я был весь в ней — не только телом, но и чем-то большим. Тем, о чём я раньше даже боялся думать. Я снял её с себя, и в ответ на её протестующий стон, перевернул на живот.
— Встань на колени, — скомандовал я, голос был хриплым, тяжёлым от желания.
Она подчинилась сразу, без колебаний, будто и ждала этого. Её тело двигалось с грацией и покорностью, от которой у меня перехватило дыхание.
Она встала на колени, выгнув спину, словно знала, как свести меня с ума одним движением. Я провёл рукой по её бедру, медленно, с нажимом, поднимаясь выше — туда, где пульсировало наше общее желание.
— Такая послушная... — выдохнул я, склонившись ближе, прикусывая её плечо. — Но только со мной, да?
Она тихо застонала в ответ, слегка качнув бёдрами, умоляя без слов. Я вошёл в неё одним плавным, глубоким движением. Она задохнулась, выгнулась ещё сильнее, будто желая раствориться во мне.
Я двигался с силой и точностью, ловя каждый её вздох, каждый стон, как подтверждение того, что она моя. Только моя.
— Да... Да! — её стоны заполнили комнату, отражаясь от стен, будто сама страсть отозвалась эхом.
Я был на грани. Всё внутри сжималось и горело. Лоб покрылся капельками пота, тело пульсировало в унисон с её движениями, с каждым её стоном, с её дыханием.
Я вжался в неё глубже, сильнее, будто хотел отпечататься внутри, остаться навсегда. Она выгибалась, звала, принимала меня полностью — без страха, без сомнений.
Это было не просто слияние тел. Это было что-то первобытное, настоящее. Мы не просто занимались любовью — мы сражались, слившись в одной безумной битве за то, чтобы забыть обо всём, кроме нас двоих.
Я чувствовал, как всё внутри сжимается в тугую пружину. Ещё немного — и я сорвусь.
— Селеста... — выдохнул я, сжав её сильнее, словно только это удерживало меня на краю.
Я громко выдохнул, позволяя себе раствориться в ней, утонуть в той волне, что накрыла с головой. Она вскрикнула в ответ, дрогнув подо мной.
Я притянул её к себе, и она, всё ещё запыхавшаяся, откинулась спиной на мою грудь. Я поцеловал её в шею — мягко, но с жаром внутри. Мои губы скользнули ниже, прикусывая её нежную кожу, оставляя следы, словно не хотел отпускать.
Селеста откинула голову на моё плечо, открываясь ещё больше. Её волосы касались моего лица, пахли лотосом и чем-то её — тёплым, родным.
Мы просто сидели так, переплетённые, без слов. Только дыхание. Только мы.
— Я хочу принять ванну, — сказала она, с ленивой, удовлетворённой улыбкой на губах.
Я не смог не улыбнуться в ответ.
Она медленно выскользнула из моих объятий, будто не спеша возвращалась в реальность, и стянула с себя уже порванные чулки. Затем, бросив на меня озорной взгляд через плечо, кивнула в сторону ванной комнаты.
Я не стал задавать вопросов — просто встал и последовал за ней.
Она медленно открыла кран, и тёплая вода зажурчала, наполняя ванну. Движения её были размеренными, почти медитативными — будто каждое касание, каждый поворот руки были частью ритуала. Она наклонилась, потянулась к бутылочке с пеной, открутила крышку и добавила несколько капель — белая, пушистая масса стала быстро расползаться по воде, образуя лёгкие, воздушные облака.
Даже здесь, в ванной, повсюду были розы — те самые, что я ей подарил. Они стояли в вазах у зеркала, на краю подоконника, даже на маленькой полке у полотенец.
Она подошла к одному из букетов, остановилась на миг, склонив голову набок, как будто выбирала самый красивый. Её пальцы коснулись алого бутона — медленно, с любовью — и она сорвала его с едва слышным хрустом стебля.
Затем, чуть наклонившись над ванной, она начала разрывать лепестки — небрежно, но с какой-то нежной игривостью — и медленно роняла их в воду. Лепестки ложились на поверхность, дрожали, как живые, и плавно расходились по пене.
Запах роз раскрылся мгновенно — глубокий, тёплый, с лёгкими нотками сладости. Он смешался с ароматом ванильной пены, наполнив комнату обволакивающей теплотой.
Я стоял, не в силах оторвать от неё взгляда. Казалось, я наблюдаю не просто за женщиной, а за магией. Она была ею. Магия, заключённая в теле, взгляде, каждом движении руки.
Селеста, обнажённая, медленно опустилась в ванну, из которой поднимался танцующий пар, заполняя комнату мягким облаком. Её движения были плавными, словно она позволяла воде окутать её, поглотить. Я не медлил — шагнул в ванну за ней, ощущая, как тёплая вода сразу обнимает моё тело.
Она положила голову на моё плечо, мягко выдохнув, и в этот момент я почувствовал, как всё вокруг становится тихим. Мы погрузились в это единство — в момент, когда не нужно слов, когда всё сказано в прикосновении, в дыхании, в её тяжёлой голове на моём плече.
Я хотел раствориться в этом моменте, забыться в нас. В нас, как в одном целом. За долгие годы, прежде чем встретить её, я чувствовал лишь разрозненные части себя. Но сейчас, здесь, с ней — я впервые ощутил себя цельным. Настоящим. Моё тело стало частью чего-то большего, неважно, что это было — страсть, привязанность или страстный секс. Всё это переплелось в одно.
Она задыхалась от близости, но не от того, что нужно было отдышаться. Нет, она задыхалась от того, что чувствовала себя на своём месте, как и я. Просто находясь рядом.
Тёплая вода ласкала нас, а лёгкие пузырьки поднимались к поверхности, теряясь в пени. Мы оба молчали. Но в этом молчании было столько всего — невысказанных слов, эмоций, намерений, которые не требовали озвучивания. Нам не нужно было больше ничего. Мы были здесь. Вместе.
— Сорт моих любимых роз — Pink O'Hara, — тихо произнесла она, её голос был низким и мягким.
Я хмыкнул, чувствуя, как улыбка растягивается на моих губах.
— Я должен был догадаться, — сказал я с лёгким смешком, но в голосе звучала и другая, более глубокая эмоция.
Она повернулась ко мне через плечо, её глаза встретились с моими, а на губах появилась счастливая, теплая улыбка, которая заставила моё сердце пропустить один удар.
Я нежно провёл пальцами по её ключицам, ощущая, как кожа реагирует на прикосновение, становясь ещё более мягкой, почти бархатной. Я спустился ниже, медленно двигаясь к её животу. Она слегка вздрогнула от этого, и её дыхание стало чуть более глубоким.
Каждый изгиб её тела под моими руками был каким-то магическим. Я провёл ладонью по её коже, ощущая, как она отзывается на прикосновения, а в ответ она расслаблялась, позволяя мне двигаться, наслаждаясь этим моментом. Мы были в этом моменте вместе, и мне казалось, что время перестало существовать.
— Я была влюблена в тебя в детстве, — её голос был тихим, но с оттенком уверенности, которая заставила меня замереть.
Я остановился, не в силах сразу ответить. Эти слова были как удар, сбивший меня с ног. Шок — это не то слово, чтобы описать, что я почувствовал. Моя голова пыталась осознать сказанное, но память возвращала меня в то время, когда я видел её глазами маленького, возможно, даже немного злого ребёнка. Я не мог поверить, что она могла испытывать нечто большее, чем неприязнь или антипатию ко мне в те дни.
Молча смотрел на неё, не зная, что сказать. Она продолжала, не обращая внимания на моё молчание.
— Когда наши родители впервые нас познакомили... — она фыркнула, и в её голосе появилось лёгкое, почти игривое раздражение. — Казалось, моё сердце остановилось.
Эти слова пробудили в моей памяти ту сцену: мальчишескую храбрость, какие-то шутки, моменты, когда она сидела напротив меня с таким видом, как будто вся её душа была закрыта. Я не мог понять, почему. Почему именно тогда? Почему именно ко мне?
Селеста, казалось, что-то поняла в моём молчании, и её взгляд стал мягче. Она повернулась немного, так что теперь наши глаза встретились. В её взгляде было что-то уязвимое, что-то, что я не замечал раньше.
В том возрасте, когда дети играют в свои маленькие миры и не понимают, что такое настоящие чувства, — это казалось невозможным. Я попытался вспомнить, как она смотрела на меня тогда, когда мы были детьми. Казалось, её глаза полны презрения и недовольства. Но вот теперь... её слова вытащили меня из этих воспоминаний и поставили перед фактом, который я не мог принять сразу.
Селеста, заметив, что я все ещё в замешательстве, слегка нахмурилась, но её лицо вскоре снова стало мягким, почти задумчивым.
— Ты не помнишь? — её голос был тихим, с лёгким налётом грусти. — Я смотрела на тебя, как на что-то недосягаемое. Ты был... для меня... идеалом. Я помню, как всегда пыталась быть такой же сильной, как ты, умной, решительной. Но каждый раз, когда наши глаза встречались, я чувствовала, что ты смотришь на меня, как на чужака. Я не знала, как тебе доказать, что я могу быть чем-то большим, чем просто дочерью твоих родителей.
Я смотрел на неё, не зная, что ответить. Каждое её слово врезалось в мою память. Действительно ли я был так отстранён в те моменты? Почему я никогда не замечал этого? Почему я даже не подозревал, что она могла воспринимать меня так сильно?
— Ты был недосягаем. И это так больно было — чувствовать, как я стремлюсь к тебе, а ты... — она немного замолчала, как будто пытаясь подобрать слова, которые бы не звучали слишком откровенно. — Ты даже не видел меня тогда.
Я чувствовал, как её слова пробуждают внутри меня смешанные чувства. Она была готова признаться в том, что чувствовала, и я не знал, как реагировать на это откровение. Это меня ошеломляло, и одновременно тронуло. С каждым её словом я всё больше понимал, что её чувства не были простыми. Что-то, что я не замечал тогда, теперь раскрывалось во всей полноте.
— Я помню нашу первую встречу, ты посмотрела на меня так, словно я отобрал твою любимую игрушку, Пташка, — сказал я с лёгким смешком, пытаясь разбить напряжение, которое вновь возникло между нами.
Селеста рассмеялась, но её смех был немного нервным, как будто она что-то пыталась скрыть.
— Не правда! — ответила она, но её глаза не скрывали того, что я был прав.
Я хмыкнул, сдерживая улыбку.
— Ты всегда на меня так смотрела. И даже потом, когда мы выросли, всегда избегала встреч. На мероприятиях ты даже не давала мне шанса к тебе подойти, потому что долго ты задерживалась, — сказал я, не отводя взгляда. В её глазах мелькнула тень смущения, но она быстро её скрыла.
Селеста посмотрела на меня, её губы приоткрылись, и я увидел в её взгляде что-то почти игривое.
— Ты хотел ко мне подойти? — её улыбка стала шире, а в голосе зазвучала лёгкая насмешка.
Я кивнул, не скрывая своей откровенности.
— Конечно, хотел и не раз. В тебе всегда было что-то такое, что цепляло меня. Твой взгляд, даже в детстве, всегда был уверенным, непоколебимым. Это было как магнит, который не даёт оторваться. — Я сказал это, не думая, что она может воспринять мои слова иначе.
Она замолчала, её глаза стали более задумчивыми, как будто она пыталась осознать, что я только что сказал. Легкая улыбка исчезла, уступив место чему-то более глубокому.
— Я никогда не думала, что ты это замечал, — её голос стал мягче. — Я всегда считала тебя... недоступным. Кто-то вроде образа, к которому не стоило бы тянуться. А ты просто был... таким, как был. Не знал о том, как меня воспринимают.
Я смотрел на неё, и в этот момент всё стало ясным. Сколько же времени мы оба теряли, обходя друг друга стороной, даже не пытаясь заглянуть в те чувства, которые были скрыты в нас. Селеста стала для меня чем-то большим, чем я когда-либо ожидал. И, возможно, она чувствовала то же самое.
Вдруг она замолчала и с ухмылкой произнесла:
— Кем ты хотел стать в детстве?
Я приподнял бровь, но промолчал. Никто не задавал мне таких вопросов. Не всерьёз. Но Селесту всегда интересовало всё — каждая деталь, каждый шрам, каждое "почему" за моими поступками.
— Я хотел стать следователем, — ответил я наконец, — специализирующимся на "неудобных" делах, в которых Аврорат отказывается копаться.
Селеста тихо рассмеялась. Этот звук всегда действовал на меня, как яд и лекарство одновременно.
— Маленький Драко Малфой хотел стать детективом? — протянула она с удивлённой улыбкой. — Так вот откуда у тебя такие навыки в поиске... людей.
Она накрыла мою руку своей, глядя в глаза.
— Тогда продолжай копать, детектив. Только аккуратно. Некоторые тайны хотят остаться мёртвыми.
Я посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало бы. Потом протянул руку к краю ванной, где заранее, до того как мы растворились друг в друге, оставил маленькую бархатную коробочку.
— Что это? — её голос стал мягче, когда она заметила, что я что-то держу.
— Доказательство, — сказал я спокойно. — Что ты — не просто дело, а, возможно, единственное, что я никогда не захочу закрыть.
Внутри, на фоне тёмного бархата, лежало ожерелье из тончайшего золота. На цепочке — птица с расправленными крыльями. Изящная, будто готовая взлететь, с глазами из кроваво-красных рубинов, которые вспыхнули при свете свечей.
Селеста замерла.
— Я купил его недавно, — признался я. — Даже не знал, зачем. Просто... оно напомнило мне тебя. Тогда ещё не было повода. Теперь есть.
Её губы приоткрылись, но слов не последовало. Только взгляд — глубокий, настоящий, будто она в этот момент увидела меня по-настоящему.
Я поднялся, достал ожерелье и осторожно надел ей на шею. Оно идеально лёгло на её ключицы.
— Птица... — прошептала она, тронув подвеску кончиками пальцев. — Красные глаза?
— Я увидел это и сразу понял, что оно твоё. Сильная, свободная, дикая. Но с глазами, в которых пылает что-то большее, чем просто огонь. Что-то... опасное и прекрасное одновременно.
Она молчала. Только посмотрела на меня так, будто этот дар пробудил в ней что-то глубоко личное.
— Оно великолепно, — прошептала она, глядя вниз на птицу, которая теперь покоилась на её ключицах. — Спасибо, Драко.
Я провёл пальцем по её шее и тихо сказал:
— Теперь ты — моё личное доказательство того, что даже самые опасные создания могут быть прекрасными.
Я поцеловал её. Она легко поддалась, отвечая мягко, будто этот момент мог продлиться в вечность. Её пальцы скользнули к моей щеке...
И вдруг — резкая, жгучая боль. Метка на моем предплечье ожила, словно раскалённое клеймо.
Я резко разорвал поцелуй, тяжело дыша. Селеста отстранилась, заметив, как моё лицо исказилось от боли. Я опустил взгляд — чёрные символы, змея и череп, пульсировали, будто дышали.
— Он вызывает... тебя? — её голос был тихим, но в нём чувствовался страх. Она нахмурилась, не отрывая взгляда от метки.
Я кивнул, сжав челюсть.
Мы оба знали, что это значит. Он не просто звал. Он требовал. Если метка пылала — это была не прихоть, а приговор. Волдеморт хотел личной встречи.
— Сколько времени у тебя есть? — она прошептала, будто боясь услышать ответ.
— Почти никакого.
Селеста на секунду прикрыла глаза, а затем посмотрела прямо в мои.
— Ты не обязан...
— Но я должен, — перебил я. — Если я не приду — последствия будут не только для меня. Он найдёт способ наказать и других.
Тишина. Только звук капель из-под крана и лёгкое дрожание воды в ванне, нарушенной нашим движением.
Она медленно потянулась к моему плечу, коснулась его, будто пытаясь унять жжение.
— Вернись, — сказала она. — Как бы это ни было сложно... просто вернись ко мне.
Я хотел ответить, но не смог. Лишь снова посмотрел на неё. На ожерелье с птицей, что покоилось на её груди, на её красные губы и глаза, в которых отражался страх за меня. И желание удержать.
Мне придётся уйти. Но в тот момент я понял: у меня появилась большая причина вернуться обратно.