Песнь пташки

Селеста

Я поправила шелковое платье цвета лаванды — ткань была холодной и мягкой, словно дуновение весеннего ветра, но на мне оно сидело как доспех. Пальцы дрожали, не столько от холода, сколько от страха, что поднимался от груди к горлу с каждой секундой.

Сегодняшний день пугал меня до тошноты. Я боялась, что Тео может не выдержать — что правда, которая вот-вот прозвучит, разорвёт его изнутри.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох, пытаясь заглушить стук сердца, и выдохнула медленно, будто выпуская страх вместе с воздухом.

Остановившись перед дверью, я подняла руку и с лёгким колебанием постучала. Звук прозвучал глухо, но отдался в моих костях как удар молота.

— Войдите, — раздался голос моего брата. Тихий, но твёрдый, будто он уже что-то решил.

Я сжала пальцы на ткани платья, словно могла выжать из него тревогу. Венчание. Слово звучало в голове как приговор. Я не была к нему готова. И знала — Тео тоже нет. Это было видно по письмам, по коротким взглядам, по тому, как он избегал даже намёков на будущее. Поэтому я пришла. Пришла за несколько часов до начала, когда часы ещё не отсчитали последние минуты до его судьбы.

Дверь с мягким щелчком поддалась, и я вошла. Сердце колотилось в груди, будто я стояла на краю пропасти.

В комнате пахло ладаном и пылью. Свет из высоких окон пробивался сквозь плотные шторы, рисуя бледные полосы на полу. И там, у самого окна, стоял он. Тео.

Я застыла на пороге, наткнувшись взглядом на мужчину. На человека, которого раньше считала мальчиком. Он изменился. Незаметно. Постепенно. Но сейчас перемены стали почти ошеломляюще очевидны.

Он был в тёмном сюртуке, ворот застёгнут на все пуговицы, как будто он пытался сдержать не только ткань — но и себя. Его спина была прямая, плечи широкие, как у воина, а не мальчишки, с которым мы когда-то прятались в садах. Волосы чуть отросли, мягко падали на лоб, но взгляд... Взгляд был взрослым. Слишком взрослым.

Он медленно повернулся ко мне, и наши глаза встретились. В его взгляде не было гнева, не было даже страха. Лишь печаль. Глубокая, старая, как будто он родился с ней.

— Ты пришла, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. Совсем чуть-чуть, но мне хватило.

Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как шелк платья мягко касается ног, как туфли отзываются глухим звуком по полу.

— Я не могла не прийти, — ответила я.

Он молчал, смотрел на меня так, будто пытался что-то запомнить — черты лица, голос, или, может быть, ощущение от того, как я стою рядом.

Я хотела что-то сказать. Разрушить молчание, сказать, что он может отказаться, что у него есть выбор. Но всё застряло в горле. Потому что, глядя на него сейчас, я впервые поняла — он знает. Всё. И всё равно стоит.

Он молчал. Лишь смотрел в своё отражение в высоком старинном зеркале, будто искал в нём ответы, которых не мог найти в себе. Его глаза были усталыми, и отражение смотрело на него с тем же безмолвным укором, что и я — только молчаливей, хладнее.

Я не осмеливалась подойти ближе. Между нами будто выросла невидимая стена, сотканная из невыраженных чувств, детских воспоминаний и горькой взрослой правды.

Я боялась начать разговор. Боялась, что, если только произнесу это вслух — всё рухнет. Казалось, одно слово разрушит хрупкую иллюзию фальшивой реальности, в которой всё ещё можно сделать вид, что это просто обычное утро, а не день, когда он отдаст себя не по любви, а ради чего-то большего. Или меньшего. Ради долга. Ради имени. Ради чужих решений.

Я сжала ладони в кулаки, ногти впились в кожу.

В комнате стояла тишина, такая плотная, что слышно было, как в камине треснуло полено. И в этот миг он заговорил — не глядя на меня, не двигаясь, всё так же глядя на своё отражение:

— Ты думаешь, я смогу?

Голос его был ровным. Слишком ровным, как у человека, который устал бороться.

Я осмелилась подойти ближе. Каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. Он не двинулся, не обернулся. Только дыхание стало чуть тяжелее, будто он чувствовал моё приближение.

Я осторожно коснулась его плеч. Они были напряжёнными, словно внутри него кипела буря, которую он всеми силами пытался удержать. Я обняла его сзади, как когда-то в детстве — только тогда всё было проще. Тогда я могла защитить его своими словами. А теперь — только присутствием. Только правдой.

— Я уверена в этом, — прошептала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — Ты часто себя недооцениваешь, Тео.

Я скользнула рукой ему на грудь, туда, где под тканью ровно билось его сердце.

— Но ты сильнее, чем ты думаешь. Намного сильнее.

Он всё ещё смотрел в зеркало. Но его рука медленно поднялась и легла поверх моей. Тёплая, чуть дрожащая. На долю секунды в отражении я увидела, как его лицо исказилось — не от боли, нет. От сдерживаемых чувств.

Я молча сняла с венка одну лилию — тонкую, белоснежную, хрупкую, как дыхание раннего утра. Её лепестки были нежными, почти прозрачными на свету, и, казалось, если я сожму пальцы хоть чуть сильнее — она рассыплется в прах. Но вместо этого я осторожно вложила цветок в кармашек на его сюртуке.

Моё дыхание сбилось, когда мои пальцы коснулись плотной ткани — тёплой от его тела. Цветок дрожал, точно чувствовал всё, что творилось внутри нас. Но когда я убрала руку, он остался там, у самого сердца Тео. Как будто именно там и должен был быть с самого начала.

Он опустил взгляд и заметил движение. Несколько секунд смотрел на цветок, будто не верил, что он настоящий. И только тогда, очень тихо, почти шёпотом, словно спрашивал не меня, а саму судьбу, произнёс:

— Почему ты всегда думаешь, что я сильный?

Я не ответила сразу. Не могла. Грудь сжала глухая боль. Я перевела взгляд в зеркало. В отражении мы стояли рядом — он и я. Два человека. Две жизни. Два мира, которые на самом деле всегда были одним.

Я сделала шаг ближе и положила ладонь на его спину. Сквозь ткань я ощущала, как он дышит — неглубоко, как будто воздух резал изнутри.

— Потому что я знаю тебя, Теодор, — произнесла я, стараясь, чтобы голос был спокойным, уверенным. — Я знаю, как ты молча берёшь на себя боль других. Как ты стоишь прямо, даже когда внутри трещит всё до основания.

Он не сдвинулся с места. Лишь слушал.

— И я знаю, как ты защищаешь даже тех, кто этого не заслуживает. Как живёшь не своей жизнью, лишь бы другим было легче дышать.

Я сделала паузу. Губы дрогнули, но я всё-таки произнесла, уже тише:

— Я всегда знала. Даже когда ты сам об этом забываешь.

На короткий миг он будто сжался под моей рукой, а затем медленно сжал мою ладонь на своей груди. Крепко. Как будто в этом было единственное, за что он мог сейчас уцепиться. Его плечи чуть дрогнули, но он не издал ни звука. И всё же я почувствовала — он плачет. По-своему. Без слёз, но каждой клеткой тела. Той болью, которую не выпускают наружу, потому что слишком долго учились быть опорой для всех остальных.

И тогда я впервые за долгое время ощутила: он позволил себе быть слабым. Со мной. Только со мной.

***

Я стояла, сжимая букет так крепко, что тонкие стебли больно впивались в пальцы. Хрупкие лепестки дрожали от малейшего движения — и, будь моя воля, я бы разорвала эту проклятую композицию и швырнула её под ноги первому встречному.
Нервы были натянуты до предела, как струны арфы, и малейшее слово могло заставить меня сорваться. Но, справедливости ради, Нарцисса постаралась — как всегда, безупречно.

Сад за Мэнором выглядел так, будто его вырезали из старинной волшебной открытки. Бесконечные ряды лилий и белоснежных роз образовывали арки, словно врата в другой, стерильный, кукольный мир. В воздухе витал густой, сладковатый аромат, от которого кружилась голова — не то от волнения, не то от удушливой смеси чар и духов.
Каждая деталь была продумана до мелочей. Даже цветовая гамма — нежные оттенки фиолетового, пепельно-голубого и бежевого — подбиралась так, чтобы на фоне всей этой «пастельной идиллии» никто не выделялся. Особенно я.

По распоряжению Нарциссы, все девушки младше двадцати двух обязаны были надеть венки из свежих цветов. Это якобы «подчёркивало чистоту и молодость», но на деле превращало нас в ряд одинаковых кукол, предназначенных для демонстрации, но не для жизни.

Мой венок — из лилий, белых роз и серебристых нитей — резал кожу за ушами. Я чувствовала, как один из стеблей царапает висок, но не решалась пошевелиться — под взглядом Нарциссы Малфой даже дыхание казалось вызовом.

Руфус Скримджер, новый министр магии, стоял с бокалом вина и, кажется, не спеша наслаждался беседой с Люциусом. Их разговор был гладким и почти пустым, как по мне. Они обсуждали что-то, что должно было быть важным, но я видела, как их глаза иногда бегают по саду, а слова звучат как форма уважения, а не искренности. Скримджер был пьян, что, наверное, позволяло ему немного расслабиться, но и в этом расслаблении всё равно чувствовалась его властная натура. Я наблюдала за ним издалека, ощущая, как все эти важные слова и жесты — просто игра.

А за ними, в тени, стояли пожиратели смерти. Яксли с его холодным взглядом, Долохов, тихий, но всё равно создающий напряжение своей тенью, Руквуд — скрытый, замкнутый, как всегда. Они выглядели как пятно на этом празднике цветов. В их присутствии сад казался менее светлым, и воздух становился тяжёлым. Они казались не просто частью праздника, а частью чего-то куда более мрачного, что скрывалось за этим блеском.

Но больше всего меня беспокоила Беллатрисса. Её взгляд не отрывался от сестры, Андромеды, и было заметно, как она буквально преследует её, не давая пройти ни минуты без внимания. Каждое движение её сестры, каждый жест вызывал в Беллатриссе раздражение, почти как будто она искала повод для чего-то, или кого-то. В её поведении было что-то безумное, что я видела ещё тогда, когда она впервые пришла в этот дом. Я пыталась не смотреть на неё, но невольно замечала, как её взгляд выжигал Андромеду, не давая возможности на личное пространство.

Все вокруг старались делать вид, что праздник всё же остаётся праздником. Но чем дольше я находилась в этом саду, тем более мне казалось, что тёмные фигуры вокруг меня, эти молчаливые наблюдатели и холодные улыбки, не оставляют места для веселья. Мы были словно в клетке, украшенной цветами, в которой никто не мог по-настоящему дышать.

Драко Малфой подошел ко мне с лёгким шагом, его манера двигаться была такой же грациозной, как у хищника, следящего за своей добычей. Он был в своей стихии — в окружении магов старой крови, властью которых он наслаждался, словно эта игра была для него привычной. Когда он заговорил, его голос был холодным, с нотками насмешки, но в его глазах я уловила что-то более глубокое, что он всегда старался скрывать. Он не был глупцом, и это раздражало его, когда другие пытались воспринимать его как простого, гордого наследника.

— Как обычно шпионишь, Пташка? — его слова, как всегда, были пропитаны сарказмом. Я едва ли могла назвать это реальным вопросом. Это скорее был вызов, который он бросал, зная, что я не реагирую так, как все остальные.

Он встал совсем рядом, чуть сбоку. В его движениях была какая-то едва уловимая напряженность, и я знала, что это не просто привычка. Он следил за каждым жестом, каждым взглядом окружающих, но все равно в его выражении было что-то неуловимо усталое, словно вся эта роль, роль идеального Малфоя, устала его.

Малфой был всегда на грани. Он держал всех на расстоянии, как бы играя в эту игру «могу тебе навредить, если захочу». Но каждый раз, когда я наблюдала за ним, я замечала, как его лицо менялось. Под его тщательной маской всегда скрывался кто-то более сложный и запутанный. Он был готов к любому испытанию, даже если оно касалось его собственной души.

Я не повернула голову, не дрогнула, лишь продолжала наблюдать за «важными» взрослыми, которые, казалось, абсолютно не замечали его присутствия. Всё в этом зале было словно специально создано, чтобы поглотить их — в мире роскоши и властных слов они все теряли себя, становились частью той самой игры, в которой нет места честным намерениям. Но Драко всегда был немного в стороне от этого. Он был частью игры, но никогда не мог стать её настоящей частью. Это его место было всегда на грани.

— Пташке же нужно о чём-то шептать. —
Драко фыркнул, будто вся ситуация забавляла его, хотя по глазам было видно — он всё понял. Как всегда.

— Тео заходил ко мне полчаса назад. — сказал он небрежно, словно между делом, но голос был на грани. Неуверенность в нём звучала едва уловимо, но я знала, как тщательно Малфой следит за тем, что выдаёт его тон.

Я резко повернулась к нему. Лицо застыло, дыхание сбилось. Встречаясь с его ледяными, бесцветными глазами, я почувствовала, как всё вокруг перестаёт существовать.

— Что... он хотел? — слова сорвались прежде, чем я успела подумать. Слишком остро. Слишком быстро.

Драко не ответил сразу. Он изучал меня взглядом — медленно, тщательно, будто видел насквозь. Его молчание жгло сильнее, чем любой ответ. Наконец, он заговорил, тихо, без привычного высокомерия:

— Он попросил... забрать у него воспоминания о Флоре.

Господи. Тео.

Твою мать.

Я сжала букет в пальцах, будто могла выдавить из него ответ. В голове шумело, мир рассыпался на ноты и обрывки звуков.

— И ты... — мой голос сорвался, стал хриплым.

Он качнул головой, чуть заметно.

— Я не согласился. — он сказал это просто, почти спокойно, но я слышала: это далось ему нелегко.

Он мог бы. У него достаточно силы. Он мог бы — но не сделал.

Я облегчённо выдохнула — не замечая, как с плеч будто сбросили тяжесть. Но что-то не давало покоя. Я подняла глаза, неуверенность дрожала в зрачках.

— Почему ты... — начала я, но он перебил меня, тихо, без раздражения, будто заранее знал, что я спрошу:

— Он слишком слаб. — Драко отвёл взгляд, словно не хотел, чтобы я увидела, сколько в этом решении было не только хладнокровия, но и заботы. — После зелья Разорванной Нити ему нужно время... чтобы восстановить рассудок. И тело.

Его голос звучал ровно, почти отстранённо, но за этой отстранённостью чувствовалась злость — не на Тео, а на саму необходимость защищать его таким способом.

Я кивнула. Медленно. Словно пыталась принять не только сказанное, но и его молчаливое участие в том, чтобы Тео не исчез окончательно.

Всё происходящее было больше, чем просто венчание. Намного больше.

Малфой нагнулся ближе, его лицо оказалось почти у самой моей шеи. Тёплое дыхание коснулось кожи — слишком близко, слишком внезапно, но почему-то не хотелось отстраняться.

— Не переживай, он справится. — сказал он тихо, почти ласково, совсем не в своём стиле.

Я сжала губы, но взгляд не отвела.

— Я знаю, — ответила я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Но другой вопрос... знает ли он об этом сам?

Мы оба замолчали. В этой тишине было куда больше смысла, чем в словах. И вдруг мне показалось, что Драко не просто понимает мою тревогу — он разделяет её.

Я слегка повернула голову, и мы встретились взглядами. Это произошло почти случайно — или казалось таким. Наши лица были опасно близко, разделённые всего несколькими миллиметрами.

Я задержала дыхание. Время, казалось, растянулось, повисло между нами тугими, невидимыми нитями.

Драко не отводил глаз. Его взгляд был тяжёлым, цепким — не дерзким, не грубым, а каким-то изучающе-задумчивым, будто он пытался прочесть что-то между моими ресницами.

И вдруг, медленно, без спешки, он скользнул взглядом вниз — по моим губам. Как будто проверяя, дрогнут ли они. Как будто думал о чём-то, но ещё не решил, поддаться ли этому импульсу.

Мир вокруг будто растворился — цветы, разговоры, шаги на гравии — всё перестало существовать.

Остались только мы. И дыхание, которое я уже не могла позволить себе выдохнуть.

— Ты сегодня особенно прекрасна, певчая Пташка, — прошептал он мне прямо в губы, голосом, от которого у времени будто дрожали границы.

Его дыхание коснулось кожи, тёплое и ровное, с лёгкой горчинкой ментола и чем-то тёмным, что пахло дорогим виски и утренним воздухом. От этого близкого шепота по телу, будто по команде, побежали мурашки — быстрые, нетерпеливые, как вестники чего-то большего.

Я стояла, не двигаясь, в этом натянутом между словами пространстве, где ни один из нас не решался перейти тонкую грань. Его глаза скользнули по моим — медленно, с нажимом, задержавшись на зрачках, в которых, как я знала, отразилась я вся. Затем взгляд вновь опустился чуть ниже — на губы.

Я почувствовала, как дыхание срывается с губ рывками. Словно одно его слово могло бы меня разрушить. Или спасти.

Он всё ещё не касался меня. Но его близость — физическая, эмоциональная — была обволакивающей, как невидимая сеть.
Я знала: стоит только на секунду закрыть глаза — и исчезнет весь остальной мир.

И всё, что останется — это он. И его певчая Пташка.

Раздался громкий, нарочито неестественный кашель. Я вздрогнула и резко выпрямилась, будто очнулась после крепкого сна. Перед нами, скрестив руки на груди, стоял Блейз Забини — с ухмылкой, в которой было слишком много самодовольства.

— Так вот что, значит, "трахаться глазами", — протянул он лениво, будто комментировал прогноз погоды.

Я замерла.

Прошла секунда. Потом вторая. Мой мозг пытался решить, ударить ли его вазой, заколдовать или провалиться под землю.

Что, чёрт возьми, только что ляпнул этот идиот?!

Щёки запылали. Даже у Драко дёрнулся уголок губ, будто он боролся между смехом и убийством. Впрочем, и то, и другое подходило.

— Ты что-то хотел, Забини? — голос Драко стал напряжённым, как струна, натянутая до предела.

Он даже не смотрел на него — всё ещё стоял слишком близко ко мне, и в его тоне звучало явное раздражение, смешанное с попыткой сохранить лицо.

— Ах, да, точно, — лениво протянул Блейз, как будто только что вспомнил о своём «важном поручении». — Просто... между вами вдруг возникло такое напряжение, что я, признаться, слегка... заблудился.

Он сделал драматическую паузу и картинно оглядел нас, как театральный критик на генеральной репетиции.

Я закатила глаза. Драко резко выдохнул — коротко, срывающимся звуком, и отступил на шаг, будто этот театральный идиот нарушил что-то интимное.

— Забини, — предупредительно бросил он, тон стал ледяным. Одно слово, но с таким зарядом, что любой другой давно бы замолчал.

Но не Блейз.

— Ваши родители попросили напомнить, что церемония скоро начнётся, — наконец сообщил он, деловито отряхивая воображаемую пылинку с рукава. — А то вдруг вы тут, мм, задержитесь... с важными переговорами.

Он многозначительно вскинул брови, сверкнул улыбкой и скрылся в саду, явно довольный произведённым эффектом.

— Просто молчи, Малфой, — прошептала я сквозь зубы, не удостоив его даже взгляда, и направилась к лавкам, где уже сидели гости — строгие, безмолвные, как статуи.

Он едва слышно усмехнулся — почти как вызов, почти как игра. Но, к моему облегчению, промолчал.

Я прошла вдоль рядов и села на первую свободную лавку, рядом с отцом. Он не повернулся ко мне, не сказал ни слова, но его плечо слегка напряглось — он знал, что я пришла не одна.

Я закинула ногу на ногу, сложила руки на коленях и уставилась вперёд. Спокойно. Холодно. Как будто всё происходящее меня не касалось.

Малфой занял место чуть поодаль, рядом со своими родителями. Всё как того требовал этикет: до заключения брака наследники должны находиться рядом с семьёй — символ преданности роду, традициям, чистоте крови.

Но даже на расстоянии я чувствовала его взгляд. Он не смотрел прямо — нет, он знал правила не хуже меня. Но взгляд цеплялся за меня, скользил мимолётом, как клинок по коже.

И мне стоило усилий, чтобы не повернуться.

— Ты уверена, что нашла себе подобающую компанию, Сеси? — раздался ровный, но внимательный голос моего отца.

Я вздрогнула.

Он произнёс моё имя так, как это делал только он... и мама.

Он не смотрел на меня — его взгляд был направлен на семейство Малфоев. Осторожный, оценивающий, но без открытого осуждения.

— Я уже ни в чём не уверена, отец, — ответила я так же тихо.

Он промолчал. И этого было достаточно.

Он знал, что я говорю правду. Знал, в какой мы ситуации. Знал, что из всех возможных решений — у меня, возможно, не осталось ни одного верного.

— Ты виделась со своим братом? — спросил отец, не меняя интонации, будто между делом. Но я знала: это был важный вопрос.

— Да. Я заходила к нему пару часов назад.

Он кивнул, медленно и сдержанно.

Он не доверял Тео. Особенно сейчас.

Тео всегда был... другим. В чём-то диким, вольным, словно огонь в камине — да, он даёт тепло, но стоит оставить без присмотра — сгорит весь дом. Он делал то, что хотел. Всегда. Без страха, без оглядки, без расчёта на последствия.

И потому отец боялся. Боялся, что в этот раз Тео не удержится. Что сорвётся. Что разрушит всё, к чему мы так долго шли. К чему он так долго шел.

Оркестр заиграл новую мелодию — мягкую, плавную, почти невесомую. Звуки флейты и скрипки ложились на воздух, как тончайший шёлк, но мне казалось, что каждая нота тянет за собой жилы внутри меня.

Я крепче сжала букет. Стебли уже впивались в ладони, влажные от сока, но я даже не замечала боли. Пальцы онемели, кожа под ногтями побелела.

Казалось, ещё чуть-чуть — и цветы рассыплются прахом. Как и всё остальное.

В саду повисла тишина. Невыносимая. Настороженная.

Даже природа будто замерла в ожидании. Ни дуновения ветра, ни щебета птиц. Только эта музыка — зыбкая, слишком красивая для того, что должно было произойти.

Я подняла глаза. Все сидели прямо, смотрели вперёд, стараясь не дышать слишком громко. Прислушивались. Ждали.

А я... я просто пыталась остаться целой.

Ты должна быть сильной, Селеста. Ты — дочь Тенебриуса Нотта. Ты — вторая его наследница. Ты не имеешь права дрожать.

Но я дрожала. Где-то глубоко внутри.

Я сжала челюсть и отвернулась. Я не могла позволить себе слабость. Не сейчас. Не здесь. Пусть даже весь сад взорвётся от напряжения, я останусь спокойной.

Тео остановился у арки, сложив руки в замок перед собой. Он казался спокойным, почти отрешённым, но я знала — это лишь фасад. Такой он всегда: буря под тонкой гладью.

Сегодня он выглядел иначе. Необычно собранным. Его волосы — те самые тёмные, мягкие локоны, которые вечно торчали в разные стороны, а были аккуратно зачёсаны назад. Видно, он использовал гель. Прядь к пряди, ни одного хаоса. Ни единого взрыва вороньего вихря, к которому я так привыкла.

Я невольно нахмурилась.

Он знал, что мне это не нравится. Знал, что я всегда дразнила его: "Ты выглядишь так, будто тебя пытаются приучить к приличиям, но ты их сожрёшь заживо."

И всё равно — сделал по-своему. Конечно.

Я фыркнула, одёрнув край платья.

Как только всё закончится — венчание, ритуал, эти взгляды гостей — я доберусь до него и растреплю эти чёртовы локоны. Он снова станет моим Тео. Тем, кто пахнет жасмином и мятой, носит мантии небрежно и смотрит на мир, будто он ему уже надоел.

Наши взгляды встретились. Мимолётно.

Он не улыбнулся — слишком много глаз, слишком много опасности. Но в его взгляде было всё.

У меня защипало глаза, но я моргнула — резко. Нет, слёз сегодня не будет. Не перед ними. Не при нём.

Я слегка кивнула. Почти незаметно.

Он понял. Конечно понял.

Послышались мягкие, почти невесомые шаги.

Я обернулась — и увидела её.

Дафна шла по тропинке, неспешно, под руку с её дедом. Старейшина рода, единственный, кому дозволено вести невесту к арке. Таков был обычай: самый старший член семьи сопровождал ту, чью судьбу сегодня решала магия. Это не была свадьба — нет. Но и нечто большее, чем просто союз. Это было связывание душ. Пожизненный договор, скреплённый древними словами и кровью рода.

Дафна была в белом. Разумеется, в белом. Цвет чистоты. Цвет, в который её облачали не для невинности — а для демонстрации принадлежности.

Платье струилось по её фигуре — обтягивая бёдра, подчеркивая тонкую талию, спускаясь к самым ногам лёгкими волнами ткани. На ткани цвели вышитые алые розы — символ её рода. Их было много. Они будто росли прямо из подола, поднимаясь к сердцу.

Белые локоны были уложены в безупречную причёску и украшены живыми красными розами. Те же, что на платье. Всё было выверено, идеально — как и ожидалось от наследницы.

Она была прекрасной. Безупречной. Как ледяная статуя в храме — хрупкая, святая и... недосягаемая.

Красотой Дафны можно было восхищаться вечно.

Она приблизилась к Тео, грациозно, будто не шла — скользила. Остановилась перед ним и прожгла его взглядом. Голубые глаза Дафны — холодные, ясные, слишком уверенные — впились в Тео так, будто пытались вытащить из него ответ, которого он никогда не даст.

Он смотрел на неё спокойно. Слишком спокойно. Так, как смотрит на бурю, что только начинается.

Я почувствовала, как напряглось всё моё тело. Мгновенно перевела взгляд на Драко. Наши глаза встретились. Одно молчаливое движение — почти незаметное. Он тоже понял. Сцен нам не нужно.

Я слегка прикусила губу. Магия уже чувствовалась в воздухе — будто пыль перед грозой. А Дафна всё стояла слишком близко. Слишком прямолинейно. Как будто не венчается с моим братом, а бросает вызов всему, в частности Тео.

Арбитус Селвин уже держал в руках тяжёлый фолиант, обтянутый потемневшей кожей, с бронзовыми уголками и печатью, наложенной, казалось, ещё в доисторические времена. Его пальцы, сухие и костлявые, но уверенные, почти с любовью поглаживали переплёт, будто приветствуя старого друга.

Он был чистокровным волшебником — не просто по крови, но по взглядам, по походке, по самому дыханию. Старейшина рода Селвинов. Имя, которое вызывало почтение даже у Малфоев.

Считается Хранителем Ритуалов для всех знатных семейств Британии. Его голос звучал редко — и потому каждое слово ощущалось как вырезанное в камне, хранившее в себе силу поколений.

Он не улыбался. Никогда. Даже когда речь шла о союзах, любви или рождении новых магических линий.

Его зовут лишь тогда, когда магия требует точности, когда обряд должен быть не просто формальностью, а вечным следом в ткани мира. Его появление — не просто дань традиции. Это знак: "Мир старой магии одобряет этот союз."

Дедушка Дафны, величественный даже в своей дряхлости, остановился у самой арки. Его взгляд — твёрдый, немного уставший — задержался на Тео, и лишь тогда он вложил в его ладонь тонкую, хрупкую руку своей внучки.

Без слов.

Это было больше, чем жест. Это был акт доверия. А может, просто завершение долга, который сам он не выбирал.
Развернувшись, он медленно направился к лавке, где уже сидели Астория, её мать и отец. Его шаги были размеренными, будто он всё ещё шёл по церемонии, даже покидая центр внимания.

Астория, как и ожидалось, сидела с идеально прямой спиной, будто кто-то поставил в неё ось. На её лице — то самое выражение, от которого у меня с детства портились вечера: холодное превосходство, приправленное самодовольной улыбкой.

Она смотрела на Дафну с явной гордостью, будто каждая роза на платье была её заслугой. Она, конечно, считала, что их семья поднялась ещё выше, ведь Дафна станет частью нашего рода. И эта мысль — пусть я и не хотела признавать — оставляла во рту привкус железа.

Оркестр затих. Лёгкий ветер прошёлся по саду, и лепестки роз на платье Дафны едва дрогнули. Всё вокруг словно замерло в ожидании слов, которые будут жить дольше, чем сами влюблённые.

Арбитус Селвин сделал шаг вперёд, его голос был глубоким и медленным, словно тянулся сквозь века:

— Per vinculum animae, in aeternum ligamini.
(Сквозь узы душ, навеки будьте связаны.)

Он открыл фолиант. Порыв ветра сдвинул страницы сам, будто книга сама знала, где начало обряда. Перед Тео и Дафной появился круг — тонкая линия, начерченная в воздухе светом. Она охватила их, не касаясь, но обволакивая.

Дафна сделала шаг вперёд. Она заговорила первой. Её голос был мягким, но отчётливым, звучал почти как песнопение:

— Cor meum tibi do, in luce et in tenebris, in victoria et in ruina.
(Сердце моё тебе отдаю — в свете и в тьме, в победе и в падении.)

— Vinculum nostrum non rumpetur, nisi per mortem ipsam.
(Связь наша не разрушится, разве что самой смертью.)

Когда она закончила — пламя вспыхнуло в воздухе, пробежав по кругу, оставив за собой золотой след. Оно не жгло, но свет от него проникал в самую душу.

Тет произнёс свои слова ниже, резче, будто каждое слово разрывалось изнутри:

— Anima mea tuam tangit. Fatum nostrum coniungitur.
(Моя душа прикасается к твоей. Судьбы наши отныне едины.)

— In dolore, in amore, in silentio — permaneo.
(В боли, в любви, в молчании — я остаюсь.)

В этот миг магия будто затаила дыхание. Из их сердец потянулись тонкие нити света — одна алая, другая белая, и они переплелись в воздухе, образуя символ рода, который ещё не родился.

Тео и Дафна сделали по надрезу — неглубокому, но точному. Кровь медленно проступила на коже. Они соединили ладони.

В этот миг воздух между ними заискрился.
Две капли крови — алая и рубиново-розовая — поднялись в воздух, сливаясь в одну, почти танцуя. Вихрь магии закружил их, и из него родился кристалл. Маленький, прозрачный, как горный хрусталь, но внутри — завихрения цвета крови. Он пульсировал, как живой, и спустя секунду застыл в воздухе, излучая мягкое сияние.

Кристалл медленно опустился в ладони Арбитуса, и тот коснулся его концом палочки. С треском и светом он превратился в амулет. Тот, кто владеет им, навсегда связан с другим. Символ нового союза. Амулет мгновенно исчез — его позже вручат официально. Но магия уже запечатлела связь.

В этот момент мой отец и отец Дафны поднялись. Их движения были зеркальными, точными, выверенными.
Оба подняли палочки к небу.

— Accipite signum, quod ligat!

Словно две кометы, лучи вырвались из их палочек, пересеклись над головами супругов и начали медленно сплетаться, образуя светящуюся руну — древний символ союза, соединения силы и крови. Руна вращалась, постепенно сжимаясь, пока не опустилась и не вошла в кожу на внутренней стороне запястья Тео и Дафны. Мягкое свечение осталось на мгновение, будто ожог, но ни один из них не вздрогнул.

Это был знак.

Пока он не исчезнет — союз не может быть расторгнут.

И в этот момент, когда пламя, словно дыхание древних чар, окружило их, когда руна запечатлела союз на коже, когда воздух сжался от силы магии и будущего, которое невозможно повернуть вспять.

Арбитус произнёс последнее:

— Consummatum est.
(Свершилось.)

Голос его, как раскат грома, эхом отозвался в сердцах присутствующих. Магический огонь вспыхнул ярко — ослепительно, но не обжигая. Он поднялся вверх, охватывая арку и в одно мгновение опустился, будто занавес, замыкая круг. Кольцо света окутало их, словно сама магия признала союз.

Тишина. Птицы перестали петь. Даже ветер замер, будто склоняя голову перед древним законом.

Печать была наложена.

Души связаны навечно.

Дафна и Тео застыли, будто время перестало двигаться.
Всё уже было сказано. Всё уже было скреплено кровью, магией и древними словами.

Осталось лишь одно.

Поцелуй. Не как проявление чувств, а как последний обряд. Как печать, чтобы задобрить кровь, угодить предкам,
и заставить старые роды одобрительно склонить головы.

Молчание висело в воздухе.

Смотрели все.

Дафна чуть подняла подбородок — гордо, как подобает Гринграссам. Тео сжал её пальцы. И всё это выглядело так естественно...но неправдиво. Фальшь, натянутая на золотую раму ритуала.

Они медленно наклонились друг к другу. Касание губ было едва заметным. Не страсть. Не нежность. А сделка.

Огонь в арке за их спинами вспыхнул вновь — резко, почти торжествующе, будто сама древняя магия одобрила сделку. Будто ритуал пришёлся ей по вкусу.

Ритуал был окончательно завершён.

Тео опустил взгляд. Дафна стояла рядом — спина прямая, губы сжаты, глаза сухие. Никто из них не дрогнул. Они знали, что делают.

И теперь это были не просто мой брат — Теодор Нотт и моя подруга — Дафна Гринграсс. А союз, печать, инструмент в руках двух старейших домов.

И, конечно же — девушка, стоящая рядом с моим братом, теперь стала Дафной Нотт.

Я всё ещё смотрела и чувствовала, как внутри меня поднимается волна.

Не зависть. Не злость. А что-то между болью и знанием. Что-то, что нельзя отменить. И нельзя остановить.

***

Я стояла, осушившая уже шестой бокал вина. И всё равно — ни головокружения, ни покоя. Даже лёгкого опьянения не было. Будто тело отказалось забывать. Будто разум сжал кулаки и держался изо всех сил.

Бесило.

Я хотела просто напиться. Напиться так, чтобы стереть из памяти её белое платье, его руку на её талии, их новый союз.

Но вместо этого рядом нарисовался Август Флинт.

Он не отходил от меня с самого момента, как пламя в арке потухло. И с каждой минутой становился всё более наглым и надоедливым.

— Ну, разве не жестоко, — протянул он, отводя мой пустой бокал, — оставаться одной в такой день?

— Август, — я медленно повернула к нему голову, — ты уже третий раз это говоришь. Надеешься, что на четвёртый я растаю?

Он усмехнулся. Его взгляд скользнул по моим волосам, шее, губам — мерзко медленно.

— Просто предлагаю отвлечься. И если честно... ты выглядишь так, будто тебе очень нужна компания.

Я сжала зубы.

Господи.

Этот идиот правда считал, что у него есть шанс. Какой позор. Семья Флинтов уже не первый год пыталась влезть в ближний круг знатнейших домов. Подружиться, породниться, закрепиться. Но мы знали цену их улыбкам. И каждый раз — мягко, вежливо, с ледяной учтивостью — закрывали перед ними дверь. К счастью, успешно.

Август этого будто не замечал. Или делал вид.

— Ты знаешь, что я умею быть настойчивым, Селеста, — проговорил он, склоняясь чуть ближе, голос бархатный, будто змея скользнула по стеклу.

Я повернулась к нему медленно, будто давая шанс передумать. Но он не отступил.

— А ты знаешь, что я умею бить, Флинт? — произнесла я холодно, с тем самым выверенным презрением, что веками оттачивалось в нашей семье.

Он замер. Не то чтобы испугался — нет. Он не из пугливых. Но этот тон... Он будто треснул по хребту. Август хмыкнул — скомкано, неуверенно — и открыл рот, чтобы сказать что-то ещё.

Я не дала ему продолжить.

— Ещё одно слово — и ты проснёшься жабой в пруду у Хогвартса. Я знаю заклинание. И я не шучу.

Он вскинул бровь. Улыбка дёрнулась в уголке губ — но в глазах было раздражение.

— Ты всегда была... такой огненной, — протянул он, уже отступая на шаг. — Именно за это я тебя и...

— Стоп, — я вскинула руку. — Не заканчивай это предложение. Не надо портить мне вечер окончательно.

Флинт фыркнул, а затем склонил голову ближе ко мне.

— Можно пригласить тебя на танец?

Незнакомый голос раздался у меня за спиной — тихий, но с едва уловимой уверенностью. Я обернулась автоматически, даже не осознав, что уже прозвучал мой ответ:

— Да!

Лишь спустя мгновение я поняла, чей голос произнёс это слово.Только теперь я поняла, чей это был голос. И встретилась с серыми глазами. Драко стоял передо мной, его взгляд был холодным, не то чтобы удивлённым, а скорее... почти безразличным. Он быстро окинул нас взглядом и, не задерживаясь, перевёл его на Августа.

Я ясно почувствовала, что не хочу никогда увидеть этот взгляд, обращённый на себя. Так, как он смотрел сейчас на Августа... с такой ледяной злостью, будто мог испепелить одним взглядом.

Я вложила руку в его протянутую ладонь, и он мягко повёл меня в сторону танцплощадки, где уже кружились другие волшебники. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая всё вокруг в тёплые оранжевые оттенки. Я едва заметила, как мои шаги стали лёгкими и плавными, но взгляд вырвался на секунду к Дафне, которая стояла рядом с моим отцом. Они о чём-то беседовали, и, несмотря на её расслабленное выражение, в её глазах скользнула тень грусти.

Тео стоял с ней рядом, но внимание было сосредоточено на её сестре — Астории. Которая, казалось, была абсолютно очарована разговором с моим братом. Она была настолько мила и обаятельна, что меня будто передёрнуло от неприязни.

Я никогда её не любила. Даже если пыталась, мне не удавалось найти в себе хоть какую-то симпатию к ней. Всё, что я чувствовала — это раздражение и отвращение. И как бы она не старалась казаться хорошей, я видела за её улыбкой что-то фальшивое.

Драко слегка сильнее сжал мою талию, вынуждая поднять глаза на него. Его взгляд был твёрдым, но в его прикосновении ощущалась какая-то скрытая мягкость, как будто он старался удержать меня на плаву в этом танце. Он вёл меня уверенно, но в его движениях чувствовалась напряжённость, как будто всё было под контролем, но вот-вот могло выйти из-под него.

Я положила руку на его плечо и почувствовала, насколько они широки, твёрдые под тканью костюма. Драко был чуть выше меня, но даже с этим небольшим различием в росте я ощущала себя по-настоящему крошечной рядом с ним. В его присутствии я как будто становилась маленьким птенцом, у которого нет другого выбора, кроме как довериться ему.

— Откуда ты знаешь про... крестражи? — вырвалось у меня, прежде чем я успела себя остановить.

В тот момент, как слова покинули мои губы, я поняла, что не следовало их произносить. Вспомнила тот вечер, когда на собрании он был рядом, тихо, незаметно. Помог мне, успел произнести те слова, едва я не задохнулась от удушья нигайны. Я никогда не слышала о крестражах, но Драко... он был умным, и, как оказалось, ещё раз это подтвердилось.

Он наклонился чуть ближе, его глаза остановились на моих, исследуя каждый взгляд, каждое движение. В его глазах не было ничего лишнего — только скользящее внимание и холодная уверенность.

— Я интересовался кое-чем... — его голос стал чуть тише, почти шёпотом, — Узнал про них за пару дней до нашего отъезда в мэнор.

Тон был необычный, будто он не просто рассказал факт, а вложил в это что-то большее — какую-то скрытую информацию, какой-то намёк, который я не сразу могла понять. Его слова заставили меня замереть. Я пыталась удержать в себе всю ту напряжённость, которая росла внутри, не понимая, почему этот разговор так сильно трогает меня.

Я кивнула, но не могла отвести взгляда.

— И всё же спасибо, Драко. Я правда благодарна тебе, — произнесла я, чувствуя, как мои слова обвивают воздух, становясь чем-то важным, личным.

Я не отрывалась от его серых глаз. С каждым мгновением они как будто становились всё глубже, и я теряла ощущение времени. Это было странно, но я не могла оторваться. Его взгляд... он был почти гипнотизирующим, как будто, несмотря на всё, что происходило вокруг, только его глаза имели значение. Я не понимала, что со мной происходит, но ощущала, что этот взгляд заставляет меня чувствовать себя как-то иначе. И от этого не было ни страха, ни сопротивления. Только полное подчинение, которое я не могла объяснить.

— Расскажи мне о них... — я почти не узнала свой голос. Он прозвучал тихо, с явным запросом, который я не могла скрыть.

Малфой поднял бровь, его лицо оставалось непривычно спокойным, но в глазах мелькнул интерес.

— Про крестражи? — уточнил он, его голос стал чуть более низким, словно вес этих слов был не таким уж лёгким.

Я кивнула. В моей голове ворочались десятки вопросов, но ни один из них не мог выйти наружу. Всё, что я хотела — это понять, что он знал, как это связано с нами и почему он так молчал раньше. Я внимательно следила за его реакцией, ловя каждое его движение.

Он на секунду отвёл взгляд, будто взвешивал, стоит ли говорить. Затем тихо выдохнул, и, глядя в сторону, заговорил:

— Это не то, что ты просто читаешь в книгах. Даже в Запретной секции. Большинство волшебников вообще не знают, что они существуют. И, честно говоря, лучше бы не знали.

Он снова посмотрел на меня. Его взгляд был теперь не таким отстранённым — в нём чувствовалась внутренняя тяжесть.

— Я наткнулся на одну запись в библиотеке Мэнтора. Старая, пыльная тетрадь... Похоже, отец хранил её не просто так. В ней было описано, как можно разделить душу. И зачем.

Он сделал паузу.

— Чтобы создать крестраж... ты должен убить. И не просто убить — ты должен вложить в это часть своей души. Сорвать её силой. Это... уродливо. И опасно.

Я почувствовала, как по коже пробежал холодок. Мне стало трудно дышать, будто воздух в комнате стал гуще.

— Ты думаешь, темный Лорд... он действительно сделал это? — прошептала я, зная ответ, но надеясь услышать опровержение.

Драко медленно кивнул.

— Не думаю. Я уверен. И... возможно, не один раз.

— Но тогда это делает его... бессмертным, — выдохнула я, словно только сейчас осознала весь масштаб сказанного.

— Сто очков Когтеврану, — с лёгкой усмешкой бросил Малфой, но в его голосе не было и намёка на веселье.

Я ошеломлённо смотрела на него. Всё это было слишком. Слишком мрачно. Слишком реально. То, что с собой сделал Волдеморт... просто выходило за рамки человеческого. Это не было магией — это было чем-то иным, почти чудовищным. Противоестественным.

— Это невозможно, — прошептала я, больше себе, чем ему. — Или... должно было быть невозможным.

— Именно поэтому его так боятся, — сказал Драко, уже серьёзно. — Не из-за имени. Не из-за страха. А потому что никто не знает, как победить того, кто не может умереть.

Мне казалось, будто в комнате стало темнее. Воздух будто сгустился, и я почувствовала, как холод пробирается под кожу. Я хотела задать ещё тысячу вопросов, но язык будто прилип к нёбу. Всё, что я могла — это смотреть в глаза Драко и чувствовать, что мы с ним оказались втянуты в нечто куда большее, чем мы сами.

Мой отец меня окликнул. Я обернулась на звук его голоса и, следуя этикету, мягко поклонилась Драко. Его взгляд задержался на мне дольше, чем требовалось, но я уже отворачивалась, ощущая на себе его серые глаза. Я повернулась к отцу, который стоял рядом с незнакомцем.

Высокий, худощавый мужчина в чёрной мантии с тёмно-зелёной вышивкой казался скорее теневым силуэтом, чем реальным человеком. Его волосы были седыми, но ухоженными, а глаза — тёмными и пронзительными. Он молча наблюдал за мной с лёгкой, почти незаметной улыбкой.

— Селеста, — начал отец, сдержанно, но с особым оттенком уважения в голосе. — Это Корвус Роуэнкрофт. Представитель древнего рода, чьи корни уходят глубоко в историю. Он, как и ты, учился в Хогвартсе, только на факультете Слизерин. Корвус обладает уникальными знаниями о древней магии и ритуалах.

Я вежливо кивнула пожилому волшебнику, которого до этого знала лишь по рассказам отца. Фамилия Роуэнкрофт звучало знакомо — оно нередко всплывало в разговоре, когда речь шла о тех, кто умеет оставаться в тени и при этом сохранять власть. Он был известен тем, что держался в стороне от открытого противостояния — ни на чьей стороне, и в то же время, словно на обеих.

— Приятно познакомиться, сэр, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Он слегка поклонился в ответ и произнёс хрипловатым, но мягким голосом:

— Взаимно, леди Нотт. О вас мне уже приходилось слышать. Думаю, нам будет о чём поговорить... особенно если вас действительно интересует зелье варенье в той степени в которой рассказывал мне ваш отец.

— О, конечно, Корвус, — с гордостью начал отец, и в его голосе зазвенела нотка тщеславия, — моя дочь — одна из лучших на своём факультете. Более того, она уже готовила Оборотное зелье, когда ей и тринадцати не стукнуло.

Я едва сдержала смущённую усмешку. Он всегда приукрашивал, когда хотел произвести впечатление.

— У меня был хороший учитель, — тихо сказала я, почти извиняясь за похвалу.

— Северус Снейп, не так ли? — перебил Корвус, словно знал ответ заранее. В его голосе не было удивления — скорее, осторожное уважение.

Я кивнула, подтверждая его слова.

В этот момент к нам подошли Люциус и Драко. Оба несли себя с тем самым врождённым чувством достоинства, присущим чистокровным семьям.

Я задержалась взглядом на Драко. Он смотрел на меня спокойно, но в его глазах теплилось что-то, что я не могла сразу прочитать.

Корвус тем временем слегка повернулся к Люциусу и сдержанно кивнул в знак приветствия.

— Люциус, — произнёс он ровно. — Рад видеть вас. Я как раз знакомлюсь с вашей... интересной компанией.

— Селеста Нотт, — уточнил Люциус, бросив на меня быстрый взгляд. — Её отец — один из наших давних союзников.

Драко всё ещё молчал, и я вдруг поймала себя на том, что жду, что он скажет хоть что-то.

— Мистер Роуэнкрофт, я наслышан о ваших знаниях о ритуалах и древней магии, — начал Драко с вежливой отчуждённостью, но его голос звучал твёрдо. — Если представить, к примеру, ситуацию...

Корвус поднял бровь, слегка наклонив голову, словно приглашая продолжить.

— ...в которой некий человек носит предмет, — продолжил он, — скажем, ожерелье, созданное при помощи договорной магии. Взамен на определённые внешние изменения — например, красоту — он теряет что-то иное... например, возможность иметь детей. Возможно ли снять подобное заклятие? Или изменить условия ритуала?

Молчание повисло между нами. Корвус внимательно посмотрел сначала на Драко, потом на меня. Его взгляд был холоден и проницателен, как будто он только что услышал куда больше, чем ему сказали.

— Договорная магия — самая древняя и самая коварная, — наконец заговорил он. — Такие ритуалы требуют согласия души, не просто подписи или желания. Кто-то отдал часть своей сущности взамен на то, что считает важным. И чаще всего — осознанно.

Он перевёл взгляд в сторону, будто обдумывая что-то.

— Можно ли отменить её? — уточнил Драко, будто всё ещё держался в рамках теории.

— Снять заклятие можно... — медленно добавил он, — но за это придётся заплатить. И порой цена может оказаться выше той, что была уплачена изначально. Всё зависит от силы артефакта, условий договора... и, разумеется, от того, кто его заключал.

— А если договор был заключён давно? — голос Драко стал чуть тише, — Скажем, в юности?

Корвус задержал на нём пристальный взгляд.

— Тогда последствия могут быть глубже, чем вы думаете. Такие вещи не исчезают с годами. Они прорастают. И если вмешаться неосторожно... можно сорвать куда больше, чем просто ожерелье.

Мне стало как-то не по себе от всей этой беседы. Внутри шевельнулось неприятное ощущение — будто говорилось совсем не о магии, а о чьей-то судьбе.

Но я молчала. Что бы это ни было, Драко явно не хотел, чтобы я знала.

— Тогда, если придерживаться этой теории, — продолжил Драко, не отводя взгляда от Корвуса, — кто бы мог снять такое заклятие?

В его голосе не было ни вызова, ни мольбы — только холодный интерес, почти профессиональный, но в глазах читалось напряжение. Казалось, он уже знал ответ, просто хотел его услышать.

Корвус чуть сощурился, будто взвешивая, стоит ли говорить прямо.

— Мало кто, — произнёс он наконец. — Это должен быть мастер древней магии, понимающий природу договоров, заключённых не на бумаге, а на уровне души. Тот, кто умеет не просто снимать чары... а разрывать нити, вплетённые в саму суть человека.

Он на секунду замолчал, а затем, не отводя взгляда от Драко, добавил:

— Кто-то, кто готов рискнуть своим разумом ради чужой воли. Такие вещи не делаются без последствий, мистер Малфой. Особенно если договор заключён добровольно.

Драко не ответил сразу. Его взгляд стал чуть темнее, напряжённее. Я почувствовала, как в груди зарождается странное беспокойство — я не понимала, о чём именно шёл разговор, но ощущение, что речь шла о ком-то важном для него, не отпускало.

— Есть ли... кто-то конкретный? — спросил Драко чуть тише, но в его голосе появилась едва уловимая нота напряжённой решимости. — Кто бы действительно мог вмешаться в подобную магию? Разорвать контракт, заключённый... не ради власти, а из отчаяния?

Корвус усмехнулся краем губ. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение — или, быть может, осторожность.

— Вы хорошо формулируете вопросы, мистер Малфой.

Он сделал паузу, переведя взгляд куда-то мимо нас, будто в прошлое.

— Есть один, — наконец произнёс он. — Но к нему не приходят по зову любопытства. Его имя не произносят вслух без причины. Эльрик Моро.

Драко прищурился.

— Это не легенда?

— Легенды не оставляют следов на астральных уровнях, — спокойно ответил Корвус. — Моро — бывший преподаватель Дурмстранга, мастер запретных чар, исчезший после Гриндевальдовских войн. Кто-то говорит, он погиб. Но те, кто действительно нуждался... находили его. Или он находил их.

— В последний раз его видели... в Клубе Вереска и Тени.

Я с трудом удержалась, чтобы не переспросить. Даже мне, несмотря на юный возраст, это название казалось чем-то запретным. Там решались дела, которые не выносились ни в Министерство, ни даже в родовые архивы. Тайное братство древней крови, магов, привыкших к власти с рождения.

— Я думал, этот клуб — миф, — произнёс Драко, но в голосе его не было уверенности.

— Как и сам Моро, — тихо сказал Корвус. — Но в таких местах мифы дышат дольше, чем люди.

— А если он откажется?

— Тогда тот, кто носит этот артефакт, будет носить его до конца своих дней. Или... пока не отдаст магии что-то большее, чем уже потерял.

В груди у меня сжалось. Я не знала, о ком шла речь. Но по тому, как напряглась челюсть Малфоя, как коротко он кивнул, почти себе, — я поняла: он уже принял решение.

— Что же, какой интересный вопрос, Драко, — протянул Люциус с тенью ледяной вежливости в голосе. — Прошу прощения за моего сына, Корвус.

— Что ты, Люциус, — мягко, почти лениво отозвался Роуэнкрофт, отпивая из бокала. — Это была очень интересная беседа.

Но Драко уже не слушал. Его глаза сузились, губы сжались в тонкую линию, и, не дожидаясь ни одобрения, ни ответа, он резко развернулся и пошёл прочь. Плечи были напряжены, как струны, а шаги — быстрые, почти гневные, сдержанные лишь этикетом мероприятия. Я почувствовала, как что-то внутри меня сжалось. Его поведение... в нём было слишком много боли, скрытой за привычной маской безразличия.

Я извинилась, коротко кивнув отцу и Корвусу, чувствуя на себе изучающий взгляд Роуэнкрофта, и почти беззвучно заскользила по саду вслед за Драко. Его мантия — тёмная, с серебристыми отливами по краю — мелькнула за поворотом колоннады, как тень, которую можно было легко потерять.

— Малфой! — окликнула я, переходя с быстрых шагов на лёгкий бег. — Подожди!

Он замер, но не обернулся сразу. Несколько секунд — и только ветер шевелил подол его мантии. Я догнала его, остановившись рядом, чуть тяжело дыша. Его профиль оставался непроницаем — взгляд в сторону, челюсть напряжена.

— Зачем ты спросил про это? — спросила я тише, чем собиралась. — Ты ведь не просто так это затронул... правда?

Молчание повисло между нами, словно невидимое заклинание. И только спустя мгновение он, не глядя на меня, тихо сказал:

— Иногда, чтобы помочь... нужно знать, где искать невозможное.

Я нахмурилась. В его голосе звучало что-то большее, чем простой интерес к древней магии. Что он скрывал? Или, точнее... кого?

— Помочь... кому? — осторожно уточнила я.

Он бросил на меня взгляд исподлобья, чуть прищурившись.

— Ты задаёшь очень много вопросов, пташка.

Я приблизилась, совсем немного, но достаточно, чтобы поймать его взгляд. Серые глаза горели упрямым светом, как будто он боролся с чем-то внутри себя.

— Я же певчая пташка, — тихо ответила я, не отводя взгляда.

Он хмыкнул, едва заметно.

— Если я скажу... ты отстанешь?

— Обещаю, — быстро кивнула я, почти с надеждой.

Он задержал взгляд на мне дольше, чем обычно, будто что-то взвешивал. Потом коротко сказал:

— Пэнси.

Я замерла.

— Паркинсон? — неуверенно переспросила я, в голове словно с треском складывались части мозаики.

— Это... то есть это она. Господи. Её ожерелье...

То самое, которое она никогда не снимает. Словно талисман. Или... проклятие. И тогда, в туалете — когда я случайно застала её, когда она выглядела иначе, бледная и дрожащая. Я подумала, что ей просто плохо. Но теперь...

Теперь всё выглядело иначе. Как будто вся её холодность, эти высокомерные взгляды и постоянная отстранённость — были не защитой, а следствием. Последствием того самого ожерелья, которое плотно обвивало её горло, как кандалы.

Я перевела взгляд на Драко.
Он молчал. Лицо напряжённое, взгляд уходил куда-то вдаль, как будто он боролся с собой, с мыслью, стоит ли говорить больше.

— Кто-то ещё знает... о ней? — осторожно спросила я, почти шёпотом.

Он скосил на меня взгляд, губы сжались в тонкую линию.

— Только я. — Его голос был холоден, почти отстранён. — И предупреждаю тебя, Нотт, если хоть одна душа узнает...

— Я буду молчать, Малфой, — перебила я, глядя ему в глаза. — Обещаю.

Он смотрел на меня ещё пару секунд, пристально, будто искал в моих глазах ложь. Потом кивнул почти незаметно.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Потому что это не игра, Пташка. Это... куда опаснее, чем...

— Драко, — воскликнула я, чувствуя, как голос дрожит, — если он может вмешиваться в магические контракты...

Наши взгляды встретились.

— Венчание, — выдохнули мы одновременно.

— Тео и Дафна, — продолжила я уже увереннее. — Это тоже древний ритуал, родовой. Если Моро действительно существует, если он способен изменить магический контракт...

— Тогда, может быть, мы сможем освободить их обоих, — тихо сказал Драко.

В его глазах мелькнула надежда. Неуверенная, почти болезненная, но — настоящая.

— Думаешь, он согласится? — спросила я.

— Всё зависит от цены, — ответил он мрачно. — Моро не делает ничего просто так. Но если кто и способен это провернуть — то только он.

Мы стояли в тишине, окружённые звуками вечернего бала, но были будто отрезанные от всего мира. Это наш шанс. Шанс помочь нашим друзьям.