17 глава
Драко
После утомительного часа дороги, наполненной монотонным скрипом колес и мерным покачиванием кареты на колее, мы, наконец, въехали на территорию мэнора. Сквозь утренний туман, растекающийся над ухоженными газонами, проступили массивные кованые ворота. Они распахнулись безмолвно и неспешно, будто нас здесь уже ждали.
Я первым покинул карету и шагнул на гравийную дорожку, вдыхаю прохладный воздух, пропитанный сыростью камня и жасмином с клумб. Подал руку Дафне — она, не теряя достоинства, спустилась, чуть приподняв подол своего тёмно-синего платья. В её взгляде — спокойствие, почти благородное равнодушие. Следом за ней Селеста коснулась моей ладони. Её пальцы были чуть холодными, и она задержалась на долю секунды дольше, чем требовала вежливость. Легкий тремор её рук не ускользнул от моего внимания — дом производил на неё впечатление. Или не только дом.
Блейз стоял чуть в стороне, как всегда выдержанный, безукоризненно прямой. Он с лёгкой полуулыбкой подал руку Пэнси, чьё высокомерие сегодня казалось особенно нарочитым. Она ловко спустилась с подножки, щёлкнула каблуками и, подняв подбородок, оглядела фасад особняка с тем самым презрительным интересом, с каким аристократ смотрит на новенький портрет в галерее предков. Но в её взгляде что-то дрогнуло — это место и в ней пробуждало чувства.
Тел стоял у основания лестницы, полускрытый в тени одной из колонн. Сигарета тлела между его пальцами, а выражение лица было всё тем же, что и утром, когда мы покидали Хогсмид: отстранённое, мрачное, почти безучастное. Он казался чужим здесь, и, возможно, так и было. Его глаза не скользили по лицам, не изучали окружение — они смотрели внутрь, в ту глубину, о которой он сам, вероятно, предпочёл бы не знать. И всё же он был с нами. Был здесь. Пока что.
Когда мы подошли к главным дверям, они со скрипом и тяжестью распахнулись внутрь, словно сами стены дома нехотя впускали нас обратно в свои покои. Прохладный воздух прихожей встретил нас ароматом полированной древесины, старых книг и чего-то неуловимо родного — запаха детства, времени и памяти.
— Драко, мой мальчик... ну наконец-то, — раздался знакомый голос, в котором всегда пряталась материнская нежность.
Моя мать шла к нам с лёгкой, выверенной походкой, как будто каждая ступенька под её ногами знала свой долг. Её платье цвета бордо струилось за ней, а лицо было почти неизменно — безупречно спокойное, но в глазах теплилось что-то живое, тёплое, как огонь в давно остывшем камине.
Она обняла меня крепко, без притворства. Её ладони мягко легли мне на спину, а губы коснулись виска — так, как когда-то в детстве, когда я приходил к ней после очередного кошмара. Я сжал её талию чуть крепче, чем намеревался. Пальцы впились в дорогую ткань, но мне было всё равно.
Я скучал. Не по дому. Не по тишине мэнора. По ней. По ощущению, что кто-то действительно меня ждал.
— Сын, — произнёс Люциус.
Голос был ровным, отточенным, как сталь, и таким же холодным. Он не сделал ни шага навстречу, не протянул руки — только лёгкий кивок, почти формальный, будто мы были двумя незнакомцами, которые волей случая носят одну фамилию.
Я встретился с ним взглядом. Взгляд отца остался таким же — пронзительным, тяжёлым, без намёка на тёплое родство. Но его лицо... оно изменилось. Резче, глубже, почти истощённее. Серебряные волосы, всегда аккуратно зачесанные, сегодня будто теряли блеск, а под глазами — тени. Он выглядел старше, чем должен был. Опустошённее.
Салазар.
Что происходило в этом доме, пока меня не было? Что разъедало его изнутри, пока я пытался нести своё имя и свой долг вдали от этих стен?
В груди на миг защемило. Прежний страх перед отцом сменился новым — тревогой. Но я не дал ей проявиться. Спина оставалась прямой, лицо — спокойным. Я не мог позволить себе иначе. Не здесь. Не перед ним.
— Миссис Нотт, как же я рада вас видеть. Для нас большая честь, что венчание вашего брата состоится именно в нашем мэноре, — голос моей матери звучал мягко, почти тёпло, и это само по себе было неожиданно.
Нарцисса Малфой обняла Селесту с той самой холодной грацией, которую она умела делать почти материнской, но не позволяющей забыться. Руки её легли на плечи девушки на секунду дольше, чем требовал этикет. Я заметил, как Селеста немного растерялась, но всё же сдержанно кивнула, отвечая на приветствие.
Я нахмурился, едва заметно склонив голову вбок. Это было странно. Моя мать не щедра на комплименты, а уж тем более не демонстрирует открытой доброжелательности молодым волшебницам. Тем более — таким, как Селеста.
В этот момент Люциус подошёл ближе. Его шаги были тихими, но ощущались тяжело. Он остановился перед Селестой, взглянул на неё оценивающе — будто перечитывал строки из старого, забытого письма, — и протянул ей руку.
— Чувствуйте себя как дома, миссис и мистер Нотт, — сухо произнёс он.
Селеста чуть склонилась, пожимая его руку. Я уловил мельчайшее напряжение в её запястье, но она не дрогнула. Она знала, где находится. И знала, перед кем стоит.
Я стоял рядом, молча, наблюдая, как тонкая игра начинается — и даже стены дома, казалось, прислушивались.
— Что ж, — произнесла Нарцисса, обернувшись к остальным. В её голосе звучала любезность, отточенная годами светского воспитания, но в каждом слове ощущалась дистанция, выверенная до совершенства. — Ваши родители уже заняли свои покои. Домовые эльфы позаботятся о вашем багаже. Надеюсь, время, которое вы проведёте здесь, станет для вас приятным.
Она слегка кивнула — больше из вежливости, чем из искреннего расположения, — и её взгляд скользнул по лицам гостей.
Тео тихо хмыкнул, с тем самым сухим сарказмом, который всегда прятался в его голосе, будто он заранее знал, каков на вкус будет этот приём. Его сестра — стоявшая чуть впереди — молниеносно метнула в его сторону взгляд. В нём не было ни раздражения, ни злости. Только холодное предупреждение.
Я не удержался от лёгкой улыбки. Да, Селеста умела ставить на место. Один взгляд — и рядом с ней даже Тео вдруг вспоминал о границах. Никто не умел так искусно затыкать рот — без слов, без грубости, только силой присутствия.
И это было почти... восхитительно.
***
Я стоял перед зеркалом. Черный костюм сидел безупречно — словно вшит в мою кожу, неотделим от меня самого. Рубашка того же оттенка делала силуэт ещё строже, ещё замкнутей. Ни одной складки, ни единой лишней детали. Безупречность, за которой пряталась суть.
Стоило мне переступить порог дома, как отец, не теряя ни минуты, объявил: вечером состоится собрание Пожирателей Смерти. И всё вокруг сразу изменилось.
Воздух стал плотнее. Стены — тяжелее. Сам дом будто ожил, просыпаясь от затаённой тьмы.
Я давно отвык от этого. Отвык от ощущения, как чёрная магия медленно просачивается под кожу, заполняет лёгкие, входит в кровь. Она не кричит, она шепчет. Убаюкивает, увлекает, запутывает, как паутина — и ты даже не замечаешь, как становишься частью чего-то, чего не можешь контролировать.
Я закрыл глаза. Мысленно возводил стены — высокие, крепкие, колючие. Каждая — как заслон между мной и тем, что может войти в голову.
Я учился строить их с детства. С годами — улучшал. А в Хогвартсе... я расслабился. Там я позволял себе думать свободно. Чувствовать. Быть собой, даже если я не до конца понимал, кто я есть.
Но здесь — в этих стенах — мысли должны быть заперты. Сердце должно молчать. И лицо — быть маской. Только так можно сохранить здравый рассудок. Только так можно было выжить.
Лёгкий, почти застенчивый стук в дверь нарушил тишину комнаты.
— Винки должна предупредить хозяина, что собрание вот-вот начнётся. Хозяин должен скорее спуститься, — послышался тихий голос за дверью.
Домовой эльф стояла на пороге, не осмеливаясь войти. Её голос был мягким, но в нём чувствовалась тревога. Она знала, каково это — когда в доме снова собираются они.
Я медленно выдохнул.
Стены внутри меня были уже возведены — длинные, крепкие, окутанные холодом самообладания.
— Передай, что я скоро буду, — ответил я спокойно.
Винки кивнула, склонив голову в почтительном поклоне, и исчезла с тихим хлопком. Воздух в комнате дрогнул.
Я взглянул на себя в зеркало в последний раз. Отражение смотрело прямо, сдержанно. Но глаза... в них уже начинал сгущаться тот самый холод, который когда-то я принял как часть своей судьбы.
Всё внутри замерло в ожидании.
Вечер начинался.
Я спустился по лестнице в Большой зал в тот самый момент, когда большинство Пожирателей уже заняли свои места. Воздух был пропитан смесью дыма, приглушённых голосов и чего-то более плотного — магии, опасности, страха, — и всё это густо оседало в стенах, коврах, людях.
Я шагнул вперёд, и на мгновение всё внутри меня застыло.
Селеста.
Она сидела напротив моего места за длинным столом, будто так и должно было быть. Чуть повернутая к отцу, но её взгляд скользнул ко мне, как только я появился в зале. Ни одна мышца на её лице не дрогнула. Но я видел — она чувствовала то же напряжение, что и я.
Из всей семьи Нотт — только она и Нотт-старший. Тео не было. Только двое. И этого было достаточно, чтобы воздух вокруг них казался особенно острым.
Я не знал, что именно разбудило во мне это ощущение.
Беспокойство? Гнев?
Или... страх? За неё?
Моё сердце сбилось с ритма, но я удержался, не позволив этому отразиться на лице. Здесь слабость — роскошь, которая заканчивается слишком быстро.
Я подошёл к своему месту и сел, медленно, будто всё происходящее было ритуалом.
В каком-то смысле — так оно и было.
Она даже не опустила взгляд. Только кивнула — чуть заметно, чуть вызывающе.
Я не знал, зачем она здесь. Но знал одно: это собрание будет совсем не таким, как остальные.
Я не сводил с неё глаз.
Селеста сидела с выпрямленной спиной, подбородок чуть приподнят, пальцы сцеплены на коленях — образ уверенности, выточенный годами жизни среди акульих улыбок и острых слов. Но я знал её слишком хорошо. Видел, как едва заметно напрягались её плечи, как глаза, обычно живые и ясные, теперь были чуть тусклее — будто затянуты дымкой.
Тёмная магия не просто витала в воздухе — она врастала в стены, пропитывала ткань мантии, пробиралась под кожу. Даже я, привыкший к её присутствию, чувствовал, как она давит — нет, вдавливает в кресло, прощупывает мысли, ищет трещины.
И всё же она смотрела прямо на меня.
Без страха. Без вопросов.
Я сжал зубы.
Блядь.
Я ненавидел сегодняшний день. Ненавидел, что она здесь.
Ненавидел, что не могу закрыть её от этого мира, от этих людей, от этого всего.
Но больше всего... я ненавидел собственное бессилие.
И то, как взгляд Селесты держал меня — собранным, хладнокровным, живым — тогда, когда мне самому хотелось исчезнуть.
Вспышка аппарции разорвала воздух, как удар плети.
Все замолкли. Даже моя тётка — с её безумным блеском в глазах — и Серый Пёс, чьи губы ещё секунду назад скалились в звериной ухмылке, резко осеклись. Он замер, голова чуть наклонена, будто чует хищника, что куда опаснее его самого.
Мои плечи напряглись сами собой. Позвоночник будто закрылся в стальной футляр. Воздух стал гуще.
Он был здесь.
Я ненавидел каждую реакцию своего тела — мельчайшие дрожи, внутренние откаты инстинктов, дыхание, что становилось чуть менее свободным. Потому что все они говорили об одном: о подчинении.
О том, что где-то глубоко внутри меня сидела дрессированная покорность, которую вбивали с малых лет — под маской гордости, силы и чести.
Но я больше не был мальчиком.
Я видел, как Селеста напряглась в своём кресле. Видел, как мой отец чуть опустил голову.
И я чувствовал, как во мне загорается не страх, а... что-то другое. Острый протест, глухой рёв, зажатый под кожей.
Но я сидел прямо. Я смотрел вперёд.
Потому что он хотел видеть слабость. А я не собирался её давать.
— Мои дорогие... — голос Волдеморта раздался отчетливо, с хищным шипением, которое, казалось, вползало под кожу. — Я рад приветствовать каждого из вас на моём собрании.
Зал будто сжался.
Каждое слово разрезало тишину. Никто не осмелился двинуться, лишь изредка слышался хриплый выдох, сдерживаемый кашель или скрип кожаного сиденья под чьим-то напряжённым телом.
По длинному столу скользнула Нагайна. Её движение было пугающе медленным, выверенным — не как у обычной змеи, а как у живого напоминания, что смерть может прийти не в гневе, а с ледяным спокойствием.
Она ползла, приближаясь к каждому из сидящих, словно оценивая. Кто слабее? Кто дрогнет первым? Её тело касалось краёв тарелок, сдвигало столовые приборы, но никто не осмеливался пошевелиться. Даже Серый Пёс опустил глаза, затаив дыхание.
Я чувствовал, как Селеста напряглась.
Чуть-чуть, но достаточно, чтобы я это уловил.
Нагайна замерла на мгновение возле неё, подняв голову.
Я сжал кулаки под столом так сильно, что ногти впились в кожу.
Если она коснётся её...
— Наши две пташки... — голос Волдеморта зазвучал почти ласково, с той особенной интонацией, от которой кровь стынет в жилах, — которые, к счастью, уже вернулись ко мне, принесли новости. И я с радостью готов их выслушать.
Мой отец едва заметно напрягся. Его пальцы медленно сжались на подлокотнике, как будто это могло остановить надвигающуюся бурю.
Я знал, кого он имел в виду. Меня и Селесту.
Её плечи напротив вздрогнули так тонко, что, пожалуй, никто бы и не заметил — кроме меня. Я чувствовал, как воздух в зале стал тяжелее, как будто с потолка свисали тени, готовые обрушиться.
Кислорода не хватало.
Мой разум забился в угол, тело хотело остаться неподвижным, но я не дал себе выбора.
Я заговорил первым — не потому, что был готов, а потому, что он смотрел на неё.
— Мне осталось лишь немного времени, чтобы окончить починку шкафа, — начал я, голос звучал низко и ровно, хотя внутри всё горело. — И касательно моего второго задания... — я поднял взгляд, встретившись с его ледяными глазами, — будьте уверены, мой Лорд — через две недели Дамблдор будет мёртв.
Тишина длилась долю секунды. А потом зал взорвался.
Пожиратели восторженно зашептались, кто-то засмеялся, другие слились в низкое одобрительное гудение. Люди, которым нравится кровь, — мелькнуло у меня в голове. Особенно, если пролита не их собственная.
Я чувствовал, как Селеста перевела на меня взгляд.
Осторожно. Почти испуганно.
Я не смотрел на неё.
Не мог.
Но знал — она поняла. Всё.
Поняла, что я уже перешёл черту, и что обратной дороги нет.
Поняла, что я не верю в эти слова, но обязан их произнести.
Поняла, что они прижгли мою душу изнутри — но я всё равно продолжал говорить.
Потому что если не я — тогда они возьмут мою мать.
Или отца.
Или кого-то ещё, кого я люблю.
Волдеморт перевёл взгляд на меня. Его глаза — два уголька, без тени тепла, без человеческого присутствия. Только вечный голод.
Он молчал. Долго. А потом... улыбнулся.
— Что ж... я очень тобой доволен, Драко, — голос Волдеморта был вязким, как патока, только в этой патоке тонули судьбы. — В отличие от отца ты — человек слова.
Я сдержал дыхание.
Каждое слово будто бросало тень на Люциуса, и он почувствовал это — его плечи стали чуть жёстче, взгляд потемнел, но он не проронил ни слова.
Я кивнул. Сдержанно. Сухо. Без тени эмоций.
Так было безопаснее.
— Нотт, — голос Волдеморта стал хлёстким. — Твоя дочь так и будет молчать?
Он смотрел не столько на отца Селесты, сколько сквозь него, будто уже знал все возможные ответы. Его зрачки сузились до щелей, похожих на змеиные, от которых не укрыться.
Нотт-старший вздрогнул, но быстро склонил голову:
— Мой Лорд, Селеста ждёт вашего слова. Она не говорит без приказа — я так учил.
Враньё.
Чистейшее, хладнокровное враньё.
Я знал это. И она знала. И он — тоже.
Я краем глаза глянул на неё. Она сидела напряжённая, как струна. В её взгляде не было страха — только ожидание.
Говори же, блять. Скажи хоть что-нибудь...
Селеста тихо прокашлялась, её взгляд был сосредоточенным, но холодным, как лёд.
— Я подслушала разговор Гарри Поттера и Горация Слизнорта. — её голос прозвучал почти безучастно, но слова были как ледяные стрелы, пронизывающие атмосферу зала. — Поттер настойчиво пытался узнать что-то о разделении душ... Он также часто ходит на аудиенции с Дамблдором, он рассказал мне, что Дамблдор ему что-то показывает... воспоминания или что-то в этом роде.
Зал наполнился тягучим молчанием. Всё замерло, как если бы каждый чувствовал, как в воздухе висит невидимая угроза.
Волдеморт, казалось, не шелохнулся, но его взгляд стал зловещим и цепким, как у хищной птицы. Он не мог себе позволить недооценить эту информацию, и это было видно по его выражению.
— Воспоминания? — Его голос был мягким, но наполненным таким ядовитым интересом, что в нём можно было разглядеть всю опасность. — Интересно. А что, по твоему мнению, он мог найти в этих воспоминаниях, Селеста?
Селеста не отвела взгляда. Я видел, как её глаза немного прищурились, как она собрала последние силы, чтобы не выдать ни малейшего колебания. В её словах была зловещая уверенность, и я понял, что она готова идти до конца, несмотря на то, что эта информация теперь станет её обязательством.
Она продолжила, не давая себе права на паузу.
— Я не могу быть уверена... Но то, что Поттер ведет такие беседы с Дамблдором, явно не случайно. Он не просто послушник, он что-то ищет... — её взгляд остановился на Волдеморте, а затем с холодной решимостью переместился на меня. — И я уверена, что это что-то связано с вами.
В этот момент я почувствовал, как по спине прошёл холодок. Каждое слово Селесты теперь несло тяжёлую ношу, и её решение быть открытой с Волдемортом не могло быть случайным. Я знал, что она рискует больше, чем кто-либо здесь. И хотя я ещё не мог до конца понять, какие мотивы стояли за её решимостью, я знал, что она стоит на грани, и этот шаг может всё изменить.
Волдеморт смотрел на неё с непреклонным, почти умиротворённым интересом.
Нигайна, как тень, медленно подползала к Селесте, её слизкая, зловещая форма ползла по полу, излучая едва заметное, но страшное присутствие. Я следил за каждым её движением, почти сжимая кулаки, ощущая, как напряжение растёт с каждым её ползущим движением.
Селеста оставалась неподвижной, её взгляд был застывшим, будто она пыталась игнорировать то, что происходило вокруг, словно её тело не ощущало преследования ядовитой змеи, которая с каждым моментом всё ближе приближалась к её горлу. Я мог видеть, как её дыхание становилось все более прерывистым, но она не поддавалась этому страху, не позволяла себе показать слабость.
Внезапно — хлопок, и Волдеморт оказался за её спиной, как тень, возникшая из воздуха. Он приблизился к ней, и его дыхание стало ощутимым на её коже. Его когтистые пальцы коснулись её щеки, следуя по её линии лица с почти нежной жестокостью, но в этом жесте была какая-то невообразимая угроза, что заставляло всё внутри сжиматься.
— Нигайна чувствует страх, — голос Волдеморта был всё тем же шипящим, зловещим, но в нём ощущалась какая-то невидимая сила. — Если его слишком много в одном теле, мои слуги могут стать едой.
Её глаза вспыхнули тревогой, но она не отодвинула взгляда. Она знала, что сейчас не может показать свою слабость. Но я видел, как её тело напряглось. Как она сжала руки, сдерживая нервозность. Эта игра была на грани, и Волдеморт знал, как её манипулировать. Он знал, что сила страха может сломать любого, даже самого стойкого.
Я мог чувствовать, как комок в горле сжимается. Волдеморт играл с ней, как кошка с мышью, и я не знал, чем это закончится.
Голос отца Селесты звучал напряжённо, с явным оттенком тревоги, который не мог скрыть его попытки сохранить спокойствие.
— Мой лорд, моя дочь сказала всё, что знает, — его слова, несмотря на их уважительность, словно терялись в звуках тягучего молчания, которое заполнило зал. Всё внимание было сосредоточено на Селесте, её стойкости, её реакции на угрозу, которая исходила не только от Волдеморта, но и от змея, вцепившегося в её шею.
Я заметил, как её тело напряглось ещё больше, но она не сделала ни единого движения, чтобы оттолкнуть Нигайну. Это было мучительное, но эффективное проявление силы воли. В её глазах всё было видно — борьба, непреклонность, неуверенность, но прежде всего — решимость стоять до конца, несмотря на все угрозы.
Волдеморт, не отводя взгляда от Селесты, повернулся к её отцу с тем же хищным спокойствием, с которым он всегда обращался к своим подчинённым.
— Ты уверен, Нотт? — его голос был холодным, не дающим места для сомнений. — Ты хочешь сказать, что больше нет информации, которую твоя дочь могла бы мне предоставить?
Одинокая слеза медленно скатилась по её бледной щеке, будто нарушая её стойкость, словно она не могла больше сдерживать то, что давно хотелось вырваться наружу. Но это не был страх. Это было что-то гораздо более глубокое, то, что я мог увидеть в её глазах — невыносимая боль, боль, которая была настолько явной, что даже змея, обвивающая её шею, казалась ничем по сравнению с тем, что творилось внутри неё.
Я сидел, не в силах отвести взгляд. Каждый её жест, каждый взгляд, который она мне бросала, был как укол в сердце. И я ненавидел это. Я ненавидел себя за то, что не мог сделать ничего, чтобы помочь. Я ненавидел свою беспомощность и то, как всё происходило вокруг, как её душили в этот момент. И хотя она старалась сдерживаться, слеза, которая катилась по её щеке, говорила больше, чем любые слова.
«Сука...» — этот мыслительный взрыв прокатился через меня. Я не мог сдержать своего гнева, но держал себя в руках, скрипя зубами, зная, что если сейчас не сдержусь, я потеряю всё.
Волдеморт продолжал стоять позади неё, его зловещий взгляд не отрывался, и я видел, как его когтистые пальцы оставляют едва заметный след на её коже.
Я стиснул кулаки так сильно, что ногти впились в ладони — пальцы ныли, но я едва это замечал.
Он на пути к тому, чтобы понять, что душа Волдеморта разделена на крестражи.
Я произнёс это мысленно — аккуратно, как будто прикасаюсь к раскалённому железу. Эти слова предназначались только ей.
Селеста едва заметно дёрнулась, но тут же взяла себя в руки. Её глаза встретились с глазами Лорда, и голос прозвучал отчётливо, почти холодно:
—Поттер на пути к тому, чтобы понять... понять, что ваша душа разделена на... крестражи.
Она громко выдохнула, будто только сейчас позволила себе дышать. Змея отползла от её шеи, медленно скользя вниз — холодная, тяжёлая, словно ожившее проклятие. Её чешуя чуть шуршала по ткани, и, обвив запястья Селесты, она застыла, как браслет, отмечающий принадлежность.
Селеста не дрогнула. Ни один мускул на лице. Лишь короткий взгляд в мою сторону — будто ища подтверждение, будто прося понять, правильно ли она поступила.
Я затаил дыхание. Моё сердце билось так громко, что казалось, Лорд мог его услышать. Слова, которые она только что произнесла... Она не понимала их. Не могла понимать.
Она не знала, что такое крестражи. Не осознавала, насколько близко подошла к правде. В её голосе не было страха — только хрупкое непонимание, обёрнутое в выученную уверенность.
— Селеста, как же ты прекрасна... Твой облик словно соткан из роз, — прошептал Волдеморт, медленно проводя пальцами по её щеке. Его голос был ядовито ласковым, словно шелк, натянутый над лезвием.
Селеста замерла, будто превратилась в мраморную статую. Лишь взгляд оставался живым — глубоким, тревожным, почти испуганным.
— Что ж, Нотт, — продолжил Лорд, даже не оборачиваясь, — твоя дочь не только прекрасна, но и умна.
Он сделал шаг назад, глядя на неё с почти восхищённой холодностью.
— Но помни, дорогая... в следующий раз ты должна принести мне нечто более... стоящее.
Он испарился с резким хлопком, оставив за собой лишь тишину — глухую, звенящую, почти осязаемую. Воздух словно застыл, пропитанный эхом его присутствия.
Мы встретились взглядами. Селеста не шелохнулась, но в её глазах... я увидел то, чего никогда прежде там не было. Страх. Настоящий, обнажённый до самой сути.
Я почувствовал, как внутри всё сжимается. Хотел отвести взгляд, исчезнуть, раствориться — лишь бы не видеть, что она боится. Боится его.
***
Я проснулся от жгучей жажды. Горло слиплось, язык словно стал наждачным, и каждый вдох отдавался сухим, болезненным скрежетом внутри. Я поднялся на локтях, оглядел тёмную комнату — потолок, стены, тени, всё казалось чужим, как будто я не здесь, а всё ещё там... во сне.
Я пытался заснуть ещё час, ворочаясь с боку на бок, натягивая на себя одеяло, скидывая его, закрывая глаза, сосредотачиваясь на дыхании. Но всё было бесполезно. Глубоко внутри всё ещё пульсировали остатки страха, не давая моему телу успокоиться.
С тех пор как я вернулся в Мэнор, кошмары снова стали приходить. Словно этот дом кормится моими страхами, оживляя самые тёмные воспоминания. Сегодняшний сон был особенно отчётливым, особенно жестоким.
Мне приснилось, как убивают моих родителей. Прямо передо мной. Их лица — искажённые болью, страхом. Крики. Кровь. Я звал их, кричал так, что, казалось, рвало голосовые связки. Я умолял, плакал, пытался вырваться, но не мог.
Моё тело во сне было связано — тугими, невидимыми путами, холодными, как металл. Я не мог даже пальцем пошевелить. Не мог сделать шаг. Только смотреть. Только слышать. Только чувствовать, как всё внутри медленно рушится.
И самое страшное — это ощущение беспомощности не отпускало даже после пробуждения. Оно оставалось со мной. Тихое, липкое, как след от чьей-то руки на горле.
Я громко выдохнул и скинул с себя простыни. На часах было пять утра. Сон окончательно оставил меня — я чувствовал себя выжженным изнутри.
Я закрыл глаза, но тут же вспомнил вчерашнее собрание. Грудь сдавило, словно чьи-то пальцы сжали мою грудную клетку. Перед внутренним взором вспыхнули янтарные глаза — её глаза. В них всегда было столько чувств: огонь, упрямство, живость... А вчера вечером они потухли. Исчезли. Осталась только пустота. Боль. Страх.
Я не знаю, что бы сделал, если бы Волдеморт хоть пальцем тронул её. И пугает даже не это — пугает то, что вчера я был готов сорваться. Готов был встать, прямо перед всеми, и сорвать с её шеи эту мерзкую змею, невзирая на последствия.
После собрания она и её отец ушли молча, не сказав ни слова. Мой отец тоже молчал. Но тишина его была глухой, давящей, полная осознания: если Тёмный Лорд может позволить себе угрожать такой семье, как Нотты... он может стереть с лица земли любую другую.
Как это уже произошло с семьёй Кэрроу.
Я не стал будить Винки — не хотел видеть её тревожный взгляд и слышать вопросы, на которые сам не знал ответов. Пусть поспит. Хотя бы она.
Тишина дома была вязкой, и каждый мой шаг отдавался глухим эхом. Я молча прошёл по коридору, спускаясь в зал — в голове была только одна мысль: кофе. Горький, чёрный, обжигающий — чтобы хоть как-то унять дрожь внутри. Я хотел сесть в кресло, завернуться в плед, развернуть утренний Пророк и сделать вид, что всё в порядке. Хоть на час, хоть на несколько страниц — спрятаться за шорохом газетной бумаги и дымом из чашки.
Я уже подходил к лестнице, когда услышал еле различимый шелест — лёгкий, как дыхание. Звук тонких лент, скользящих по ткани. Я замер на полпути, прищурился в полумраке.
Неужели Нарцисса?..
Может, она тоже не спит. Может, у неё тоже кошмары. Или она просто не смогла остаться одна среди этих мраморных стен, пропитанных холодом и страхом.
Я сделал шаг медленнее, осторожно.
Передо мной предстала, пожалуй, самая завораживающая картина, которую мне когда-либо доводилось видеть.
К потолку были прикреплены длинные, крепкие бежевые ткани — они спадали вниз лёгкими волнами, словно струи света. А среди них, будто часть этой воздушной конструкции, танцевала Селеста.
Её тело было обвито лентами — на талии, на запястьях, и казалось, будто не ткани держат её, а она оживляет их собой. Движения были изящны, почти нереальны. Она не просто танцевала — она парила, то скользя в воздухе, то изгибаясь в ловком падении, словно её не держала гравитация.
Я затаил дыхание.
Свет утреннего солнца, проникая сквозь шторы, ложился на её кожу мягким золотом, и всё вокруг — стены, мебель, даже пыль в воздухе — будто затихли, давая место только ей. Я прислушался. Из глубины зала едва слышно доносилась музыка — тихая, плавная, как дыхание, идеально дополняющая каждое её движение.
Я застыл на месте, не в силах отвести взгляд. Её танцы всегда имели надо мной власть — гипнотизирующую, почти колдовскую. Ещё тогда, на вечеринке в Выручай-комнате, я впервые увидел, как она двигается, и с того вечера не мог забыть. Там, среди приглушённого света и смеха, она уже тогда отличалась от всех остальных — не просто танцевала, а растворялась в музыке.
Селеста умела подстраиваться под звук, как будто мелодия управляла её телом, а не наоборот. Каждое движение было продумано до мелочей, но при этом выглядело естественным, будто рождалось в тот же миг. Её гибкость поражала — границы человеческого тела будто стирались в этом танце, и она становилась чем-то большим, чем просто девушка в шелковых лентах.
Сейчас, наблюдая за ней в полумраке зала, я поймал себя на мысли: она была стихией. Живой и ослепительно красивой.
На ней был всего лишь тонкий чёрный шёлковый комплект — лёгкий, почти невесомый, он лишь подчёркивал изгибы её тела, не скрывая ничего, кроме самого необходимого. Ткани на ней и вокруг неё, казалось, сливались в единое целое. Она не выглядела гостьей в этом доме — напротив, казалось, будто мэнор создавался с учётом её присутствия.
Селеста идеально вписывалась в эти высокие потолки, тяжёлые шторы и гулкие мраморные полы. Словно родилась среди этих стен, среди этой тишины и роскоши. Она была неотъемлемой частью этого места — как портреты на стенах, как резные колонны, как сама тень Малфой-мэнора.
Но в отличие от мэнора — холодного, величественного и недвижимого — она была живой. Горящей. Движущейся.
— Не знала, что у миссис Нотт такие впечатляющие навыки в Парящем танце, — неожиданно прозвучал голос Нарциссы.
Я вздрогнул. Я был так поглощён её танцем, что не заметил, как подошла моя мать. Её голос, такой холодный и привычный, будто вернул меня на землю. Я медленно повернулся, ощущая, как внутри всё сжалось от неловкости. Просто кивнул, не зная, что сказать, пытаясь хоть как-то скрыть, как меня потрясло всё происходящее. В глазах всё ещё была картинка — её тело, легко парящее в воздухе, её движения, плавные и грациозные, как будто она и сама была частью этой музыки.
— Всё же такие способности выдают в ней истинную Шрамботонку, — продолжала она, не отрывая взгляда от Селесты.
Я полностью развернулся к своей матери, встретив её проницательный взгляд. Она была явно заинтригована, но её лицо оставалось бесстрастным, как всегда.
— Впервые слышу, чтобы ты кого-то расхвалила, тем более молодую волшебницу, — сказал я, пытаясь скрыть растерянность, которая вдруг появилась в голосе.
Нарцисса усмехнулась, её губы едва тронула едва заметная усмешка.
— О, мой милый, я всего лишь подмечаю её достоинства. А у Селесты их довольно много, — ответила она с легким высокомерием, не скрывая своего интереса.
Я хмыкнул, чувствуя, как удивление нарастает. Всё это казалось странным, нелепым. Я не мог поверить, что моя мать, такая строгая и циничная, вдруг начала восхищаться кем-то, особенно молодым магом. Всё в её поведении говорило о том, что что-то было не так. Впервые я слышал такие слова из её уст, и это вызывало у меня лишь больше вопросов, чем ответов.
— Всё же... это странно, — пробурчал я себе под нос, не в силах избавиться от ощущения, что в её голосе проскользнуло нечто большее, чем просто интерес.
Нарцисса вдруг плавно развернулась, но не сразу ушла. Она задержалась рядом, её пальцы мягко коснулись моего плеча — едва ощутимое, но уверенное прикосновение. Я поднял на неё взгляд, и в её глазах на мгновение мелькнула не та холодная отстранённость, к которой я привык, а что-то почти тёплое... или настороженное?
— Возможно, не только мне стоит замечать её достоинства, Драко, — произнесла она спокойно, но её слова повисли в воздухе с неожиданной тяжестью, будто имелся в виду не только танец.
Я замер, сердце отбивало глухой ритм. Не знал, что ответить. Что она пыталась сказать? Её слова задели куда глубже, чем я ожидал. Это было странно. Очень странно. Для неё. Для нас.
Нарцисса задержалась на секунду дольше, чем обычно, затем молча развернулась и, как всегда величественно, удалилась вглубь коридора. Я остался стоять, глядя ей вслед, будто пытаясь в тени её силуэта найти ответы на вопросы, которых раньше не осознавал.