Песнь пташки

Селеста

Голос Ли Джордана, раскатистый, живой, пробежал по стадиону, словно первый взмах метлы над полем. Усиленный магическими громкоговорителями, он не просто звучал — он заполнял собой всё пространство:

— Доброе утро, Хогвартс! Добро пожаловать на стадион! Сегодня у нас матч, которого все ждали... Гриффиндор против Слизерина!

Трибуны взорвались оглушительным гулом. Волны восторга прокатились по рядам: флаги взмыли вверх, шапки и перчатки летели в воздух. На одной стороне трибун — алый и золотой, как пылающее пламя, с гордо реющим львом на флагах. На другой — глубокий изумруд и серебро, цвета льда и змеиной чешуи. Ученики стояли на скамейках, раскрасив лица в цвета факультетов: алые молнии и золотые звёзды, зелёные полосы и блестящие чешуйки на щеках. Некоторые завораживали перчатки, чтобы они хлопали сами, а особенно азартные привели с собой миниатюрных магических дракончиков, дышащих разноцветным дымом в цвет команды.

Плакаты качались в воздухе, прикреплённые к зачарованным палочкам. На них переливались слоганы: «Гриффиндор — сердце льва!» и «Слизерин всегда побеждает!» Один особенно большой транспарант показывал анимацию — Гарри Поттер ловит снитч, но в следующую секунду Малфой вырывает его прямо из рук.

Стадион был окружён полупрозрачным куполом — защитное и согревающее заклинание, наложенное Флитвиком, держалось идеально: не ощущалось ни ветра, ни холода.

И это было, чёрт побери, удобно. Не нужно было ежиться под ветром, не надо было напоминать себе, ради чего ты пришёл. Комфорт позволял сосредоточиться на настоящем: на игре. На квиддиче. На том, что для некоторых учеников было не просто спортом, а ареной, на которой решалась их честь.

— На кого ставишь? — спросила Дафна, не отрывая взгляда от стремительно разворачивающегося перед нами матча.

Она сидела с прямой спиной, пальцы скользнули по подлокотнику кресла, а на лице застыло выражение внимательного азарта.

Я никогда не понимала, как можно с удовольствием нестись на куске зачарованного дерева на высоте нескольких десятков метров — да ещё и гоняться за мячами, которые вполне могли вышибить из тебя мозги.

— Думаю, Слизерин. Они точнее. Холоднее. Стратегичнее, — ответила я.

Мне уже доводилось быть на паре их тренировок — не по своей воле, конечно. Но даже я, с моим равнодушием к квиддичу, не могла не признать, насколько чётко и слаженно работала команда. Особенно мой брат. Он был как часть механизма — холодный, выверенный, меткий. И если я редко разделяла его воинственный энтузиазм, то хотя бы уважала его труд.

— Соглашусь, — отозвалась Дафна, слегка усмехнувшись. — Гриффиндорцы слишком эмоциональны. Они носятся по полю, как будто пытаются доказать что-то друг другу, а не выиграть игру. Через пять минут кто-нибудь из них обязательно пойдёт в лобовую без плана.

Я кивнула в ответ, не отрывая взгляда от неба. Да, на эмоциональности можно выиграть битву, но в войне побеждает тот, кто умеет ждать момент. Слизерин умел.

Из раздевалок вылетели команды — семеро игроков с каждой стороны, в мантиях, которые развевались в воздухе, словно флаги в бурю. Метлы поднимались в воздух, и игроки устремлялись вверх, к небу, которое казалось бескрайним и безжалостным.

Мадам Хуч вышла на поле, с сундуком в руках. Он скрипел на колёсах, как старинный чемодан. Внутри, в его глубине, клокотала магия, и мячи, спрятанные в нём, начинали трястись, словно ждали, чтобы их освободили. Квоффл, два бладжера и золотой снитч, сверкающий в лучах утреннего солнца. Он как бы уже был частью игры — невидимый и всё же повсюду.

Мадам Хуч оглядела игроков, её взгляд был твёрдым, как железо.

— Помните правила, — сказала она, и её голос резонировал на фоне напряжённого молчания. — Играйте честно... насколько это возможно.

Она говорила спокойно, но каждый мог почувствовать, что её слова — это не просто напоминание, а предостережение. Честность на квиддиче — понятие относительное. Но её глаза не скрывали ни тени сомнений, она была готова приструнить любого.

Вся команда, как один, наклонилась вперёд, готовая к старту. И вот, раздался свисток. Он прорезал воздух, заставив сердце пропустить один удар.

Сундук открылся — мячи рванули в небо, один за другим, как пули. Глядя на это, я не могла не заметить, как быстро всё происходит — как в мгновение ока поле наполняется движением, эмоциями, адреналином.

Комментатор, Ли Джордан, не успевал за событиями:

— Игра началась! Квоффл у Слизерина! Теодор Нотт прорывается сквозь защиту Гриффиндора! Удар — иии... гол! Потрясающе!

Я не смогла сдержать улыбки. Мой брат. Мой мальчик. Вся его тренированность, вся его концентрация в тот момент была видна в каждом его движении. И даже если это был всего лишь первый гол, я знала, что для него это был не просто момент игры, а настоящий акт мастерства.

Малфой и Поттер, оба в роли ловцов, сидели на своих метлах, словно два хищника, выжидающих момент для удара. Их глаза не отрывались от неба, оба сосредоточены, полностью поглощены игрой. Лёгкий ветер трепал их волосы, но они не замечали этого — их внимание было приковано только к золотому снитчу, который, казалось, мог появиться в любой момент.

Малфой, с привычным выражением лёгкого превосходства на лице, не двигался, его метла, точно снаряд, зависла в воздухе. Он сжимал рукоять, глаза сверкали, но он не спешил. Его спокойствие было почти пугающим — он был готов, готов к моменту, когда снитч, наконец, покажется.

Гарри, напротив, был более напряжён, его глаза не отпускали каждое движение в небе. Он не отрывался от цели, как будто всё, что происходило на поле, было неважным, пока снитч не окажется у него в руках. Его тело слегка покачивалось на метле, он был готов к любому движению, любому рывку.

За ними было интересно наблюдать.

Игра продолжалась уже больше получаса. Слизерин вел с небольшим перевесом, счёт был 80-70, и напряжение на поле росло с каждой секундой. Гриффиндор не сдавался, но Слизерин был чуть более собран и расчетлив. Внезапно небо затянуло плотными тучами, и весь стадион будто замер — туман в воздухе стал особенно густым, создавая ощущение, что каждый момент мог стать решающим.

И вот, в разрыве облаков, мелькнуло яркое желтое пятно — это был снитч, золотой, как огонь, и он стремительно устремился вниз, как стрела, проскользнув между тучами. Глаза Малфоя вспыхнули — он мгновенно заметил его, не отрывая взгляда от точки, где появилось это пятно. Быстрое движение, и вот он уже срывается с места, метла взвивается в воздух, а он несётся за снитчем, как хищник, готовый поймать свою добычу.

Поттер, хоть и отставал, был не менее быстрым. Его руки сжали рукоять метлы, а взгляд, сосредоточенный и полон решимости, оставался прикованным к цели. Он стиснул зубы и стремглав понёсся за Малфоем, стараясь не дать ему даже малейшего преимущества. Но снитч был почти в руках у Малфоя.

Снизившись в воздухе, Малфой отклонился влево, пытаясь изменить траекторию полёта снитча, а Поттер мгновенно отреагировал, изменив курс метлы на резкий поворот вправо. Их гонка напоминала танец, полный тончайших манёвров и мгновенных решений, каждый из которых мог стать судьбоносным.

Снитч сверкал в темноте, пробив огненным пятном облачную завесу, и его золотое тело отражало последние лучи света, заполняя пространство вокруг них. С каждым метром расстояние между ними уменьшалось, но как бы ни старались, снитч ускользал, а команда болельщиков затаила дыхание, не в силах оторвать взгляд от этой безумной погони.

И вдруг — Малфой сорвался в крутое пике. Ни секунды колебания, ни доли сомнения. Его движения были точными, почти безумно рискованными — он прижался к древку метлы, стал единым с нею, как стрела, летящая точно в цель. Поток воздуха ударил в лицо, срывая светлые пряди с гладко зачёсанной головы, но он даже не моргнул.

Поттер мгновенно отреагировал. Почувствовав резкое падение противника, он метнулся следом. Его метла, хоть и не уступала по скорости, чуть дрожала от ветра — но Гарри был сосредоточен, до боли стискивая руки на рукояти. В глазах — ярость, решимость, почти отчаяние. Этот снитч значил всё.

Стадион затаил дыхание. Всё происходило на грани — между мастерством и безрассудством, между триумфом и падением. Снитч скользнул в сторону, сверкая в сером воздухе, и Малфой, в невероятно резком манёвре, вывернул метлу так, словно нарушил все законы гравитации. Он почти лёг на бок, метнувшись за золотой искрой, пока Поттер, слишком остро взяв поворот, потерял мгновение.

Всего одно. Одну жалкую секунду. Этого хватило.

Малфой вытянул руку. Серебряная перчатка — строгая, изящная, подогнанная точно по ладони, — ловко и безошибочно схватила золотой снитч. Он дернулся в его пальцах, как пойманная стрекоза, вибрируя от последних попыток ускользнуть, но был пойман. Удержан. Побеждён.

Молчание, нависшее над стадионом, длилось всего мгновение — и разлетелось в реве:

— МАЛФОЙ ПОЙМАЛ СНИТЧ! — сорвался Ли Джордан, его голос дрогнул от напряжения и шока, и, возможно, от раздражения.

Слизеринские трибуны взорвались. Крики, вопли, радостные объятия — всё слилось в один ритм триумфа. Малфой развернулся на метле, сдержанно подняв руку с блестящим снитчем, словно предъявляя его не публике, а небу. В его взгляде — холодная уверенность, победа без показной эйфории. Он знал, что выиграет. Он знал, на что способен.

Счёт окончательный: 230–70. Гриффиндорцы молчали. Поттер всё ещё висел в воздухе, тяжело дыша, с прищуренными глазами.

А Малфой уже направлялся к земле, словно этот матч был для него не кульминацией, а лишь доказательством — он всегда добивается своего.

— Поверить не могу! — воскликнула Дафна, срываясь с места и хлопая в ладоши. Её голос утонул в реве восторженной толпы, но глаза сияли от восхищения. — Он действительно это сделал!

Она смеялась, кричала что-то в сторону поля, её шарф развевался за спиной, словно знамя победы. Я же оставалась на месте, почти не дыша, взгляд не отрывался от фигуры, всё ещё стоящей на поле.

Я позволила себе улыбнуться и начать аплодировать — сдержанно, но искренне. Он действительно заслужил эту победу.

Он стоял на поле, среди своей команды, всё ещё сжимая в руке золотой снитч. Метла была отброшена в сторону, мантия порывисто колыхалась от ветра. Его серебристые волосы слегка спутались от напряжённого полёта, дыхание было сбито, но в его взгляде горела не привычная надменность — а нечто глубже.

И вдруг он посмотрел прямо на меня.

Мир будто замедлился. Я почувствовала, как сердце на мгновение остановилось. В его серых, будто стальных, глазах мелькнула тень удивления... а затем — лёгкая, почти неуловимая улыбка. Настоящая. Не холодная ухмылка, не маска самодовольства, а что-то личное. Он улыбнулся мне, как будто только я одна в этом кричащем, взбудораженном стадионе аплодировала ему.

Я замерла. Никогда прежде я не видела его таким. И, пожалуй, никогда не думала, что простая улыбка может оставить такой след внутри.

Толпа еще ревела от победы, когда атмосфера изменилась — будто холодный ветер прошёлся по трибунам. Я уловила это раньше, чем осознала: Поттер резко накренился в воздухе, метла дернулась вниз, и он буквально вонзился в землю, гневно спрыгивая, словно каждое движение причиняло боль от унижения.

Что-то было не так.

Я нахмурилась. Его шаги были слишком быстрыми, взгляд — затуманенным. Он шёл прямо к Малфою, и в его глазах пылала не просто злость — это была ярость.

Драко все ещё продолжал смотреть на меня. Всё ещё держа снитч в руке, окружённый своей командой. Он даже не успел полностью повернуться, как Поттер со всей силы врезал ему кулаком в челюсть. Я вскочила. Дафна вскрикнула рядом.

— Он с катушек съехал?! — выдохнула я, не веря своим глазам.

Драко пошатнулся, кровь хлынула из рассечённой губы, но не сделал ни шага назад. Его глаза сверкнули холодной яростью, и прежде чем кто-либо успел среагировать, он рванулся вперёд. Его кулак с хрустом врезался в живот Поттера — тот согнулся, задыхаясь, словно воздух вырвали из его лёгких.

— Ты, блядь, ахуел, шрамоголовый?! — зарычал Малфой, вжимая плечи, как дикий зверь, готовый к новой атаке.

Гарри не ответил словами — он взвыл от боли и ярости, схватил Драко за ворот мантии и резко дёрнул вниз. Малфой рухнул на землю, но сразу же получил два удара — один в челюсть, другой в висок. Драко застонал, но с его губ сорвалась почти маниакальная ухмылка — как будто эта боль его только разжигала.

— Ты, сукин сын! — выкрикнул Поттер, тяжело дыша. — Ты использовал Confundo! Прямо в воздухе, когда я почти поймал снитч!

— Пошёл нахуй, Поттер! — выдохнул Малфой и резко всадил кулак прямо в бровь Гарри. Кровь брызнула на его мантию.

Они сцепились, как два раненых волка — катались по обледеневшей земле, не жалея ни себя, ни друг друга. Кулаки мелькали как оружие — быстрые, яростные, неумолимые. У Гарри лицо заливало кровью, губы были разбиты, но он продолжал наносить удары. Малфой захрипел, когда Поттер ударил его в живот, но тут же ответил, впечатав локоть в рёбра противника.

Крики эхом прокатились по стадиону. Ученики в панике вскочили с трибун. Игроки обеих команд замерли — кто-то с потрясением, кто-то с предвкушением. Но в эту ярость, в эту ненависть было страшно влезать.

Первым осмелился Забини.
— ДРАКО! — закричал он, подбегая. — ОСТАНОВИСЬ!
Но Малфой уже вцепился в Поттера, схватил его за волосы и со всей силы ударил лбом о мёрзлую землю.

— ХВАТИТ! — проревел Тео, налетая сзади и хватая Малфоя за плечи, оттаскивая его.

Со стороны Гриффиндора подбежал Рон — он вцепился в Гарри, удерживая того обеими руками за грудки. Гарри яростно вырывался, его рот шептал проклятия, а руки всё ещё сжимались в кулаки. К нему подскочил Финниган, помогая Рону — только втроём они смогли оттащить Поттера, держащегося на чистом гневе.

Гарри дрожал. Его лицо было перекошено болью и злостью, подбородок в крови, взгляд бешеный.
— Гарри, всё! — задыхался Рон. — Ты уже всё сделал! Прекрати!

Малфой стоял в стороне, тяжело дыша, с растрёпанными волосами и хрипом в груди. Его лицо было исполосовано синяками, но он всё ещё не опускал взгляда. Он смотрел на Гарри так, будто между ними случилось нечто, от чего нет возврата.

Мадам Хуч, прибежавшая, словно буря, вцепилась взглядом в обоих, глаза горели гневом.

— Немедленно разойтись! — выкрикнула она, её дыхание сбивалось. — Мистер Поттер и Мистер Малфой — живо в мой кабинет! Сию же минуту!

В воздухе ещё витала напряжённость, словно само поле дрожало от недавней ярости. Я осталась стоять, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу. На долю секунды наши взгляды с Драко вновь пересеклись. Он задержал его на мне, и в этом коротком, молчаливом контакте было что-то, что заставило меня сжаться внутри.

Он не выглядел победителем. Он выглядел... опустошённым.

***

Когда я вошла в лазарет, меня сразу окутал тот самый знакомый запах — смесь чистоты, трав и зелий, с горьковатым подтоном прокипячённых бинтов. Пространство было прохладным и почти стерильным, несмотря на уют. Сквозь высокие арочные окна лился бледный свет, окрашивая белые стены и простыни на койках в нежные, будто акварельные, оттенки.

Ряды аккуратных кроватей тянулись вдоль стен — каждая одинаково заправлена, с безупречно натянутыми белыми простынями, тумбочкой и небольшой лампой, свет которой казался тёплым на фоне остального помещения. Некоторые кровати были окружены тканевыми ширмами, скрывая от глаз тех, кто нуждался в покое или чьё состояние не стоило выставлять на всеобщее обозрение.

Я прошла мимо шкафа, откуда доносился слабый запах сушёной мяты и валерианы — внутри явно хранились травы и редкие ингредиенты. Стол мадам Помфри, как всегда, был завален пузырьками, пергаментами и свитками с рецептами зелий. Над ним парили светильники, мерцающие мягким золотистым светом, придавая комнате некую почти священную ауру.

Здесь было тихо. Почти слишком. Только еле слышный скрип перьев, шелест ткани и редкий звон стекла нарушали безмолвие.

У меня было не больше десяти минут перед званым вечером у Слизнорта. Времени — в обрез, желания — ещё меньше. Я вообще не должна была сюда приходить. И всё же... я тайком проскользнула в лазарет, сама не понимая зачем. Это было глупо. Абсолютно. Безнадёжно.

Но я пришла.

Потому что хотела увидеть его.

Малфой лежал ближе к дальнему окну, в слабом полумраке, которое пропускали тяжёлые шторы. Его лицо было почти неузнаваемо — рассечённые губы, ссадины, пятна мази и бинты. Он спал неглубоко, почти бессознательно, тяжело дыша носом. Я застыла, наблюдая. Не героично, не красиво. Просто человек. Уязвимый, исцарапанный, но... победивший.

Я машинально перевела взгляд на соседнюю койку. Поттер. Его кровать была плотно задёрнута зелёными занавесками, как будто сам Хогвартс решил скрыть его от мира. Говорили, что ему досталось сильнее. Пять дней в лазарете — против двух у Малфоя. Слухи ползли по школе, обрастая новыми деталями, но мне не нужно было слушать их. Я видела всё своими глазами.

Он не использовал магию. Не прятался за заклинаниями. Он дрался. До последнего. И победил.

Я подошла ближе, чувствуя, как в горле странно сжимается. Тихо, почти на цыпочках, остановилась у его койки. Драко Малфой спал. Мирно, безмятежно — настолько, что на какое-то мгновение в нём не осталось ни злости, ни высокомерия, ни яда, к которому я привыкла.

Лицо было бледным, почти прозрачным под тусклым светом медпункта. Узкие скулы, тонкий прямой нос, лёгкие синяки под глазами, смягчённые мазью, которую заботливо наложила мадам Помфри. Губы — обычно искривлённые в ухмылке или наполненные сарказмом — теперь были мягко приоткрыты, будто он дышал ртом. Уголок нижней губы был чуть припухшим — результат удара Поттера. Но, несмотря на следы побоев, он казался... красивым. Странно красивым.

Одна прядь платиновых волос упала ему на лоб, придавая почти мальчишеский вид. Я осторожно протянула руку и убрала её, не касаясь кожи. Просто... просто так. Как будто касалась сна. Его ресницы дрогнули, но он не проснулся — лишь глубже вздохнул, сморщив нос в бессознательной гримасе.

Я позволила себе улыбнуться. Всё это было глупо — тайком пробраться сюда, когда у меня не больше десяти минут перед ужином у Слизнорта. Это было идиотизмом. Но мне нужно было это увидеть. Его — настоящего. Без маски, без публики.

Меня охватил поток его магического потенциала — первое прикосновение к его телу. Это было как лед, ощущение чего-то холодного и мощного, но не тёмного, как у Поттера. Скорее, это было нечто более сдержанное, в чем скрывался полный контроль. Это был не просто холод, а плотная магия, почти осязаемая, как если бы всё вокруг стало плотнее, насыщеннее.

Магия, которую я ощущала, была иной. Это не было как неуправляемая, бурная сила. Он был как лед, но не пустой и не мёртвой — в его силе было что-то величественное, почти спокойно угрожающее. Я могла почувствовать, как его магия, хотя и холодная, на самом деле контролирует пространство вокруг. Она не кричала о своей мощи, она как бы ждала своего часа, когда проявит себя в полной силе.

Это ощущение было одновременно завораживающим и тревожным. С каждым его движением я осознавала, насколько глубока и опасна эта сила, как она может разрушать, но и создавать что-то новое, что-то ещё более значительное. В этой магии была абсолютная уверенность и в то же время спокойная опасность.

Я поставила на тумбочку флакон с приготовленным мною стабилизирующим зельем. Оно должно было снять остатки боли и успокоить тело после стресса. Он вряд ли когда-нибудь узнает, от кого оно. Но это не имело значения.

Селеста, ты сделала, что хотела. Уходи.

Но я всё ещё стояла рядом, задержав дыхание.

Он шевельнулся. Брови едва заметно дрогнули, губы прошептали что-то невнятное. И мне вдруг показалось — только показалось, наверное — что он произнёс моё имя.

Сердце сбилось с привычного ритма. Я сделала шаг назад, но взгляд всё ещё был прикован к нему.

Я осталась стоять рядом ещё несколько секунд, вглядываясь в его лицо, запоминая каждую деталь — тонкую линию скул, едва заметную тень под ресницами, то, как грудь медленно поднималась и опускалась. Всё в нём было странным образом спокойным, почти хрупким. Таким, каким Малфой никогда не позволил бы себе быть наяву.

Тихий вздох сорвался с моих губ. Я больше не имела права здесь быть.

Развернулась, стараясь не шуметь, и шаг за шагом растворилась в полумраке лазарета, как будто меня здесь и не было вовсе. Только флакон с зельем остался немым напоминанием о том, что я действительно пришла.

И, возможно, слишком многое почувствовала.

***

Профессор Слизнорт, как всегда, превзошёл самого себя. Комната была утоплена в мягком золотистом свете — свечи горели в подвешенных в воздухе подсвечниках, отражаясь в стеклянных бокалах и начищенном серебре. Воздух наполнял аромат сладкого портвейна, глинтвейна с корицей и жареных орехов. Где-то в углу играли струнные — тихо, ненавязчиво, создавая фон, словно мы все оказались внутри старинной гравюры, затянутой дымкой времени.

Я держала в руках тонкий бокал с каким-то рубиновым напитком, почти не замечая, что говорили все вокруг. Профессор Слизнорт увлечённо рассказывал какую-то историю о своём любимом ученике из тридцатых годов, но для меня его слова стали фоном, не более. Все вокруг смеялись, кто-то восхищённо ахал, а я наблюдала за ними, как будто в другом мире. Я следила за движением свечей, за тем, как Кормак Маклагген слишком громко хохотал, за тем, как однокурсники старались понравиться, вписаться, быть замеченными.

Слизнорт ходил по кругу, раздавая улыбки и тосты, но я ощущала себя гостьей не на своём празднике. Всё это было... искусственным. Красивым, богато сервированным, наполненным именами и перспективами, но в то же время пустым. Я не могла избавиться от ощущения пустоты внутри.

Я сделала глоток — вино жгло горло, его терпкий вкус оставлял после себя горечь. Я любила подобные мероприятия и всегда чувствовала себя на них уверенно. Но не сегодня. Сегодня мне хотелось поскорее уйти, забраться в свою кровать и закрыться от всего этого. Волнение и напряжение, скрытые за улыбками и пустыми разговорами, раздражали меня.

Блейз Забини тоже выглядел поникшим, хотя старался не показывать этого. Он изредка поднимал бокал, но больше лишь пригублял напиток, не смея допить. Его осанка оставалась строгой, но взгляд... его взгляд был поглощён, впитывающим каждую озвученную информацию, как будто он пытался понять скрытые смыслы за словами, хотя и старался это скрыть. Он был в своём мире, замкнутом и недоступном, поглощённом чем-то важным, что ему не давали выразить. В отличие от остальных, кто весело обменивался банальными репликами, он казался чуждым этому лицемерию, но всё равно оставался частью игры.

— Миссис Нотт, я наслышан, что ваш брат — Теодор, опытный чейзер в сборной Слизерина. Но также и вы являетесь одной из лучших студенток Хогвартса, и мне стало интересно: кем бы вы хотели стать в будущем? — произнёс профессор Слизнорт, его голос был спокойным и размеренным, но в его глазах скрывалось что-то, что не могло пройти мимо меня. Он тщательно следил за каждым словом, его проницательный взгляд скользил по мне, как будто он видел меня насквозь.

Будущее?

Мне хотелось бы смеяться. Кто в этом замке, в этом мире, мог бы действительно верить, что у меня есть будущее? Я и сама не понимала, где я буду через год, или даже через несколько месяцев. Только идиот на моем месте мог бы думать, что судьба подарит мне что-то определённое. Но я знала, что Слизнорт не привык к прямым ответам. Он хотел услышать не правду, а тот ответ, который устроит его. Так что я выдавила из себя улыбку, стараясь не показать, что меня это всё уже давно утомило, и уверенно начала:

— Я бы хотела последовать по стопам моего отца и стать частью Министерства магии, в роли Ауфитера. Я бы хотела расследовать тёмные искусства и преступления, подобно моему отцу, но с собственным подходом и стратегией. — Мои слова были чёткими, отточенными, как будто я отрабатывала их не один раз. Это была моя роль, мои планы, мои мечты, хотя бы на бумаге. Но внутри меня оставалась пустота.

Слизнорт, казалось, был доволен. Он слегка приподнял бровь, а затем хлопнул в ладоши, как если бы я только что произнесла нечто выдающееся.

— Как прекрасно! Ваш отец обладает очень талантливыми детьми! — его голос был полон восхищения, и я понимала, что мои слова сработали. Он хотел услышать уверенность, силу, амбиции — и я это ему дала.

Я сдержанно улыбнулась, прикрывая взгляд, и вежливо его поблагодарила:

— Спасибо, профессор.

И хотя его похвала звучала искренне, я всё равно чувствовала, что всё это — игра. Игра, в которой я не хотела бы участвовать, но не могла отказаться от её правил.

— Что насчёт вас, мисс Грейнджер? — произнёс Слизнорт, его голос был спокойным, но в нём ощущалась скрытая заострённость, как у хищника, выжидающего момент. Я отставила бокал, не отводя взгляда от неё, наблюдая, как Гермиона медленно подносит стакан к губам, словно обдумывая, как ответить.

Я заметила, как Кормак Маклагген весь вечер не сводил глаз с Грейнджер, его взгляд был настойчивым, но в то же время скрытым, будто он пытался понять, что кроется за её спокойным выражением лица. Интересно. Никогда не знаешь, какая информация тебе пригодится в будущем. Возможно, он пытался найти слабое место, а может, просто был очарован её стремлением быть идеальной.

Гермиона отложила стакан и, сделав глубокий вдох, начала:

— Я всегда мечтала, что смогу помочь домашним эльфам. Чувствую, что они заслуживают лучшего обращения, и мне хотелось бы, чтобы их права были защищены. В будущем я бы хотела заниматься этим, возможно, работать над улучшением их условий, бороться за их свободу и права. Это для меня не просто идеал, а что-то важное, чему я готова посвятить себя.

Я фыркнула про себя. Её ответ был настолько отрепетированным, что мне не составило труда представить, как она стояла перед зеркалом, проговаривая эти слова, пытаясь найти в них идеальный баланс между состраданием и моральным превосходством. Кто бы мог подумать, что эта идеалистка, с её устоявшимися принципами, станет столь удобным инструментом для определённых людей в будущем.

Слизнорт, казалось, оценил её ответ. Он не выказал ни удивления, ни одобрения, лишь лёгкая усмешка на его губах свидетельствовала о том, что он, возможно, увидел в её речи больше, чем она сама осознавала.

За столом, немного в стороне, сидела Гестия Кэрроу, и я не могла не заметить, как её глаза, казалось, ищут кого-то, кого уже нет рядом. Она сидела одна, как и все остальные, но её одиночество было иным, тягучим, словно сама тьма проникла в неё и оставила след. На её лице уже не было той прежней боли, той резкой тоски, которая пронзала её взгляд раньше. Но что-то всё же оставалось — отголоски утраты. Тоска по сестре-близнецу, с которой они всегда были неразлучны, продолжала преследовать её.

После их проваленной миссии в Министерстве прошлого года, когда их родители потерпели поражение, ничего не оставалось прежним. Волдеморт, как всегда, был беспощаден. За ошибки родителей расплатилась их вторая дочь. Моё сердце невольно сжалось, и я почувствовала тяжесть в груди. Я не могла отвести взгляд от неё, хотя прекрасно понимала, что вся её боль была без слов. Мы оба знали, что смерть её сестры оставила незаживающую рану, которая будет с ней всегда.

Я была с Тео в тот момент, когда он потерял свою возлюбленную. Я видела, как это повлияло на него. Это было ужасно. Он стал другим. Я помню, как его глаза потускнели, как его прежняя уверенность и светлая улыбка исчезли в тот момент, когда она ушла. Он был сломлен, как человек, которому вырвали сердце. Её смерть уничтожила то, что было в нём, и я не могла даже представить себе, что он переживал, когда нашёл кого-то, кто действительно его понимал, а потом, в одно мгновение, потерял её. Боль от утраты заполнила его, и она никуда не ушла.

Я опустила глаза на стол, стараясь скрыть своё смятение. Мои мысли роились вокруг Тео. Я чувствовала вину. Да, я принуждаю его войти в ряды Пожирателей смерти, но это не то, чего он хочет. Он не должен быть там. Я знала, что его сердце было разбито. Он не был готов жить с этой тенью, которая отравила его душу. Они забрали её жизнь. Это было его личной трагедией. Он не хотел, чтобы её честь была омрачена, чтобы её память была замешана в этом хаосе, но я не могла найти способ, чтобы остановить его от этого пути. Мы оба шли в том направлении, в котором не хотели быть, и я, возможно, была тем, кто подтолкнул его туда. Но в глубине души я знала, что у нас обоих нет выбора.

Тогда, когда я смотрела на Гестию, когда видела, как она пытается скрыть свою боль, мне стало ясно, что наши жизни не просто связаны с войной — они были уничтожены ею.