11 глава
Драко
— Не знаю, Драко... Всё это выглядит как подстава.
Мы с Блейзом шли по узкому, слабо освещённому коридору. Каменные стены словно впитывали каждый звук — шаги отдавались глухо, приглушённо, как будто сами стены слушали. Факелы в железных держателях мерцали неровным пламенем, отбрасывая длинные тени. Здесь было прохладно, но я чувствовал, как к горлу подкатывает жар — не от температуры, а от воспоминаний.
С тех пор как пострадала Кэти Белл, прошли недели. Тогда всё показалось обычным. Отец прислал сову с короткой запиской — "Передай это". Просто коробка. Просто поручение. Я не задал ни одного вопроса. Потому что был приучен не спрашивать. Приучен выполнять.
Но позже... Понимание обрушилось внезапно, будто хлынувший ледяной дождь: отец хотел убить Дамблдора. Используя меня. Меня. Его собственного сына.
— Я должен был проверить это ожерелье... Всё, что с ней случилось, это моя вина.
Мои слова прозвучали тише, чем я хотел, но в них не было ни капли лжи. Они обжигали изнутри, потому что были правдой. Горькой, неприятной, жёсткой, как битый лёд. Это была моя вина. Потому что я не задал вопросов. Потому что не захотел знать.
— Чёрт, Драко, ты же не знал, что оно проклятое, — сказал он. — Это не твоя вина.
Я ничего не ответил.
Говорить не было сил. Как и думать.
Я выжжен изнутри. Устал от бесконечного ноющего чувства, которое не отпускало — глухая пустота, пробирающаяся сквозь кожу, сквозь кости, в самую глубину, где уже ничего не болит — просто давит. Безжалостно, медленно, будто тиски.
Ситуация с Кэти Белл была лишь началом. Я чувствовал это всем телом. Интуиция — или страх — шептали, что впереди будет хуже. Гораздо хуже. Что я стал частью чего-то, за пределами моего контроля. И именно это пугало больше всего.
Но сильнее страха была злость. На отца. Он не объяснял, не предупреждал — просто действовал. За моей спиной. Но моими руками. Он играл в свои грязные игры, словно я — очередная пешка. Обычная марионетка, бесправная, безликая, просто инструмент.
Меня трясло от мысли, что я послужил ему средством. Что он даже не удосужился меня предупредить. Только он мог додуматься до такого уровня безразличия. До такой чудовищной самоуверенности. Идиотизм — вот что это было. Омерзительный, расчетливый идиотизм в обёртке из "семейного долга".
— Ты что-нибудь узнал про сестру Нотта?
Блейз задержался с ответом. Это был его обычный трюк — молчание длиной в пару вдохов, взгляд в сторону, как будто стены Хогвартса вдруг подскажут нужные слова. Я знал этот жест наизусть. Он делал так, когда правда слишком скупа или, наоборот, слишком обжигает.
— Только то, что она хочет пойти по стопам отца. — Он поднял на меня взгляд. — Ауфитер.
Я усмехнулся. Даже не потрудился скрыть сарказм.
— Серьёзно? Селеста — и в Министерство?
Это была выученная версия. Идеально подогнанная под то, что хотят услышать взрослые. Не больше, чем маска — чёткая, удобная, как идеально выглаженная мантия. Такие ответы не дают из вдохновения — их дают из необходимости.
— Слишком предсказуемо, — пробормотал я и облокотился о каменную стену, ощущая её холод сквозь мантию.
Блейз молча сделал глоток огневиски из серебряной фляги, спрятанной в складках мантии. Он не смотрел на меня, но по сжатию его челюсти я понял: он думал то же самое. Просто не хотел произносить это вслух. Ему всегда было легче отмалчиваться, чем говорить об опасных вещах напрямую.
Слизнорт пригласил Блейза на один из своих излюбленных вечеров — ужины с "перспективными учениками". Эти сборища были чем-то средним между дружеской ловушкой и политическим клубом. Всё тщательно упаковано в улыбки, тосты и блистательные фразы, но каждый знал: за этим фасадом всегда что-то да стояло.
Для Блейза это была возможность втереться в доверие. Для меня — возможность наблюдать. А ещё — шанс подобраться ближе к ней.
Селеста Нотт была опасной. Это чувствовалось в ней с первого взгляда. В её молчании было больше власти, чем в сотне громких фраз. Она не пыталась нравиться — и, чёрт возьми, именно поэтому цепляла. Я не мог отделаться от ощущения, что она играет в игру, которую сам до конца не понимал.
Но было одно, чего я не мог разобрать ни с какой стороны — её поступок в лазарете.
Я помню ту ночь до мелочей. Всё вокруг затянуто темнотой, только слабое свечение ночной лампы за шторкой. Даже тогда я услышал шаги — лёгкие, но неуверенные. Привычка настороженности впиталась в меня с детства: я не доверял даже во сне. Стоило кому-то приблизиться, и тело просыпалось раньше сознания.
Я не стал шевелиться. Только открыл глаза и наблюдал, затаив дыхание. Она не заметила.
Селеста положила что-то на прикроватный столик — флакон с бледно-синим отблеском жидкости. Стабилизирующее зелье. Свежее. Запах был ещё тёплым, будто только что снято с огня. В нём чувствовалась точность руки. Тонкая работа.
Помфри таким не разбрасывалась — все знали это. Да и я знал: она мне его не давала.
Селеста.
Но зачем?
Зачем тратить своё время, силы, ингредиенты — чтобы сварить его именно для меня? Без слов, без пояснений. Просто оставить и уйти. Почти по-детски, нелогично.
Блейз бросил взгляд на свои наручные часы, тяжело вздохнув.
— Патруль окончен, — сказал он, будто ждал этого весь вечер.
Я молча кивнул.
Гребаная Паркинсон снова не явилась. В который уже раз. Её постоянные отговорки стали банальностью: «забыла», «задержалась в библиотеке», «плохо себя чувствовала». Очевидно, ей просто плевать. Староста, конечно.
Всё чаще мне приходилось брать Блейза с собой. Он не жаловался, не задавал лишних вопросов и знал, когда лучше промолчать. И если уж проводить ночные обходы, то хотя бы с тем, кто не превращает это в фарс.
Ходить одному по этим коридорам — занятие не из приятных. Не из-за страха, нет. А из-за навязчивой тишины, тяжёлой, как мокрая ткань. Из-за взглядов из портретов, что следят даже в темноте. Из-за мыслей, которые поднимаются на поверхность, когда вокруг больше ничего не отвлекает.
Я устал. От бессмысленных обязанностей, от людей, которые играют в «важных» взрослых, от постоянного ощущения, что мы все в ловушке. И Хогвартс — не исключение.
Я по-прежнему чувствовал усталость в ногах, будто с каждым обходом мы не просто охраняли порядок, а вытаскивали Хогвартс из болота.
— В следующий раз — без вариантов, — пробормотал я. — Или она идёт, или я пишу Снейпу.
Блейз криво усмехнулся. Он знал: я этого не сделаю.
И, чёрт, он был прав.
Чёртова Паркинсон. Она всегда вертела всем вокруг пальцем, и никто не смеет сказать ей ни слова. Я бы давно поставил её на место, но как только появляется возможность, я даю ей возможность прогулять очередной патруль. Почему? Потому что она моя подруга. И хотя я это не люблю признавать, она и вправду много значит для меня.
Но чёрт побери, я устал быть терпеливым. Вечно её поступки остаются без последствий, и я начинаю понимать, что нельзя всегда держать язык за зубами. В следующий раз, если она ещё раз бросит нас на произвол судьбы, я скажу ей всё, что думаю. И неважно, как она на меня посмотрит
Мы шли по темному коридору, ковер под ногами впитывал наши шаги, а тусклое освещение факелов выдавало лишь несколько квадратных метров впереди. Вдруг раздался громкий женский смех — беззаботный, почти хриплый. Звук пронизывал тишину, нарушая её, как ножом. Чёрт, эти третьекурсницы не знают, что такое комендантский час. Я обернулся, готовый выплеснуть всю свою накопившуюся злость.
Что за хрень?!
Нотт?!
Селеста держалась с видом человека, для которого ночные пьянки — почти рутинная часть расписания. Она едва стояла на ногах, вся тяжесть её тела опиралась на плечо Дафны, которая и сама выглядела так, будто готова рухнуть в любой момент. Обе были закутаны в одно одеяло, то ли в попытке согреться, то ли скрыть отсутствие одежды — впрочем, делало это вид только более абсурдным. Волосы растрёпаны, щеки пылают, дыхание хмельное.
Селеста слегка покачивалась, в её взгляде — ни намёка на трезвость, зато много дерзкой, пьяной самоуверенности. Дафна, напротив, вцепилась в подругу с такой сосредоточенностью, словно старалась не упасть в пропасть, которой в действительности не было. Они были босиком, и холод каменного пола, казалось, никак их не волновал
Вся сцена выглядела до невозможности странной. Пьяные, полуголые, с непрошибаемой наглостью в глазах, они стояли посреди ночного коридора, как две беглянки.
Я застыл, не в силах понять, что происходит. Моё сердце пропустило один удар, а потом ускорилось. Я не мог поверить своим глазам. Это выглядело настолько нелепо и неподобающим образом, что я не знал, с чего начать. Было ощущение, что я оказался в каком-то сюрреалистичном кошмаре, где реальность искривлена, и я не могу найти даже простое объяснение тому, что происходит передо мной.
— Тихо, тихо, они могут нас услышать, —
голос Селесты прозвучал через смех, прерывая её собственные слова. Она явно пила больше, чем могла перенести.
Блейз не смог сдержаться и рассмеялся. Я даже не мог понять, смеяться мне или кричать на них. Видеть их такими... это было странно. Глаза Даф были слегка размыты, как если бы она только что проснулась, но не до конца пришла в себя.
— Это что, шутка? — я не удержался от раздражения, почти не скрывая его. Мои слова звучали резко, но, кажется, девушки не воспринимали это всерьёз.
Селеста усмехнулась, её улыбка была немного запоздалой, а взгляд смутным.
Дафна, с трудом выпрямляясь, пыталась быть более собранной, но её шатание и неуверенность в движениях говорили сами за себя. Я почувствовал, как напряжение внутри меня нарастает. Что за чертовщина происходит?
— Какого черта вы творите? — Я не мог больше молчать, кидая быстрый взгляд на Блейза, который, кажется, наслаждался этим представлением.
— Чёрт, они нас заметили, Даф!
Обе девушки сразу же разразились громким, неуместным смехом, как если бы их ночная вылазка была чем-то нормальным. В голове не укладывалось, сколько они, чёрт побери, выпили, чтобы быть в таком состоянии.
— Что здесь происходит?! — раздался холодный, угрожающий голос Снейпа.
Моё сердце пропустило удар.
Твою ж мать.
Мы все замерли, ожидая его реакции. Снейп был не тем человеком, который бы проявил снисходительность в такой ситуации. Проблемы, которые он мог устроить, были далеко не мелкими.
Селеста и Дафна одновременно натянули одеяло, которым они прикрывались, пытаясь скрыться от взгляда.
Я думал, что если не убью их прямо сейчас, то, по крайней мере, наложу на них заклятие молчания на несколько дней. Это все, было слишком.
— Миссис Нотт и миссис Гринграсс, — раздался голос Снейпа, и он был полон ледяной злости, — позвольте узнать, что вы делаете здесь в столь поздний час, и, к тому же, в таком неподобающем виде?
Селеста, быстро выдохнула и театрально поднесла руки к лицу.
— Простите, профессор, нам стало так жарко, — её голос был слишком спокойным — И мы решили немного проветриться.
Я тихо сглотнул. Мне казалось, что если бы Нотт в этот момент сделала что-то более нормальное, я бы воспринял это как что-то неожиданное. Но нет, она, блять, продолжала развлекаться.
— А затем нашу одежду... украл Пивз!
Снейп замер, его глаза стали такими узкими, что я был уверен — если бы взгляд мог убивать, Селеста и Дафна были бы уже мертвы. На несколько секунд он был абсолютно безмолвен. Похоже, что даже он не знал, что сказать. Это был первый раз, когда мне казалось, что слова Снегга действительно закончились.
Снейп повернулся к нам с Блейзом, его глаза сверкали холодным, оценивающим взглядом, и в его голосе звучала угроза, которую не хотелось бы услышать от кого-то, кто, казалось, не испытывает эмоций. Он явно был на грани.
— Немедленно разберитесь с этим, — сказал он, его голос тяжело отразился в подземелье. Блейз и я обменялись взглядами. Мы оба знали, что это был всего лишь способ для Снейпа восстановить хоть какой-то контроль над ситуацией, которой он на самом деле не управлял.
Затем, не отрывая взгляда от Селесты, он продолжил:
— Это было моей последней каплей, Селеста. Завтра я отправлю сову твоему отцу, и Вы, миссис Гринграсс, тоже почувствуете последствия своих действий.
Я заметил, как Селеста на мгновение опустила взгляд. Это было скорее привычное движение, чем настоящее раскаяние. Она делала вид, что переживает, но я знал её слишком хорошо. Селеста всегда умела маскировать свои чувства. И вот, её небрежная поза, едва заметный уголок губ, который она попыталась спрятать, выдавали её настоящие эмоции. Не страх, а скорее раздражение.
Дафна стояла рядом, опираясь на подругу, но в её взгляде было не столько раскаяние, сколько небрежное любопытство. Кажется, ей было даже интересно, насколько хватит её декана.
Снейп бросил им последний взгляд, и его губы на мгновение скривились, когда он произнёс:
— Проследите, чтобы девушки добрались до своих комнат.
Я кивнул, как и Блейз.
— Да, профессор, — ответил я, но это было не столько соглашение, сколько указание, которое не требовало обсуждения.
— Профессор, мы не можем пойти, — произнесла Селеста, её голос выдавал нервное напряжение, несмотря на попытки сохранить спокойствие.
Снегг молча повернулся к ней, его взгляд был невыносимо требователен.
— И почему же? — спросил он, его интонация ясно давала понять, что терпение на исходе.
Селеста немного замедлила движение, собираясь с мыслями, её глаза на мгновение потускнели. Она выдохнула, словно решив, что не может больше скрывать правду.
— Мы без белья, — произнесла она, а её слова повисли в воздухе, тяжело ощущаясь в тишине.
Они, блять, что издеваются?!
Снейп застыл на месте, его лицо посерело, и я был уверен, что если бы его взгляду можно было нанести физический урон, стены в этом коридоре давно бы треснули. Он зашипел, и на мгновение мне показалось, что его лицо стало оттенка старого чернил — темным, мертвенным. Кажется, он едва сдерживал желание взорваться, но его пальцы сжались в кулаки, и он с усилием, почти сквозь зубы, произнес:
— Вы хотите сказать, что вы обе без белья и по-прежнему здесь, в таком виде?
Его голос стал ещё более резким, но Селеста и Дафна, похоже, даже не заметили изменения в тоне. Они продолжали стоять перед ним с выражением абсолютного безразличия, как если бы только что обсудили погоду или последние слухи. Легкий налёт небрежности на их лицах создавал впечатление, что они, наверное, просто провели вечер за очередной вечеринкой и решили вернуться, как ни в чем не бывало.
Селеста чуть подняла бровь, а Дафна даже не удосужилась оторвать взгляд от своих босых ног, которые неосознанно скользили по холодному каменному полу.
— Мы не можем пойти к директору, профессор, без белья. Это... не по правилам, — её голос звучал как ударный выстрел, который, несмотря на всю ироничность, казался странно спокойным и даже безжалостным.
Блейз, не выдержав, вновь расхохотался, но попытался сдержать смех, превратив его в сдавленный смешок, который всё равно звучал с явной насмешкой.
Снейп сделал шаг вперёд, его глаза сверкнули. Весь его облик говорил о том, что он не ожидал подобной дерзости. Он в какой-то момент, казалось, готов был сорваться, но потом стиснул зубы и бросил:
— Хватит! — рявкнул он, но уже не с той оглушающей яростью, которая обычно преследовала его репутацию. Скорее, это было раздражение, едва сдерживаемое, но уже не опасное.
Заметив, что он теряет контроль, Снейп сделал ещё один шаг к девушкам, но остановился и резко обернулся к нам, словно бы осознав, что его вмешательство здесь стало излишним. Он распрямил плечи и, не дождавшись ответа, бросил:
— Доберитесь до своих комнат, сейчас же.
Его голос теперь был твердым, но в нём звучала явная усталость. Он больше не искал причин для наказания, а просто желал избавиться от этого сумасшедшего фарса.
Я без лишних слов достал палочку и, взмахнув ею, наколдовал девушкам одежду — простую, но хотя бы прикрывающую. Ткань легла на них, как дуновение здравого смысла посреди этого пьяного абсурда.
Снегг молча развернулся и, не проронив ни слова, исчез в темноте коридора, будто сама его тень устала от происходящего. Было видно, как он сдерживает раздражение, и всё же решает не ввязываться. Он просто растворился во мраке, оставив нас с этим спектаклем.
Я запомню этот день надолго. Абсурд, в котором мы жили, иногда превосходил сам себя.
Блейз продолжал стоять рядом, с той самой ухмылкой, что появлялась у него в моменты искреннего наслаждения происходящим. Он наблюдал за сценой, как за театром, поставленным лично для него.
— Мне бы твою радость, Блейз, — пробормотал я, устало глядя вперёд.
Он только усмехнулся шире, словно это был лучший вечер за последнее время.
— Селеста?! — голос Тео вырвался из темноты неожиданно и резко.
Он будто возник из воздуха — быстрый, встревоженный, с широко распахнутыми глазами. Подбежал к сестре, мгновенно склонившись над ней, бегло осматривая лицо, словно пытаясь оценить ущерб.
— Что ты здесь, чёрт возьми, делаешь?! — вырвалось у меня. Я не сразу понял, обращаюсь ли к нему или к ситуации в целом.
— Я был в музыкальном классе, — бросил Тео, даже не удостоив меня взглядом. Всё его внимание было приковано к Селесте — резкое, сосредоточенное, почти фанатичное.
— Сестрёнка, да ты в дерьмо, — сказал он, и, к моему удивлению, рассмеялся — тихо, хрипло, с оттенком той самой боли, которую обычно прячут за сарказмом.
Селеста, шатаясь, подняла глаза, и с явным раздражением скинула его руку со своего лица.
— Не начинай, Тео, — пробормотала она, язык у неё слегка заплетался, но взгляд был по-прежнему упрямый.
Картина напоминала пьесу без репетиций — никто не знал своих ролей, но все почему-то оказались на сцене.
— Так, ладно, — выдохнул Тео — Её нужно отвести в гостиную. Блейз, займёшься Дафной?
Забини молча кивнул и, не теряя ни секунды, подошёл к девушке. Он аккуратно подхватил её на руки, словно она весила не больше перышка. Дафна, к моему удивлению, даже не сопротивлялась — напротив, повисла у него на руках с полным доверием, положив голову ему на плечо.
— Ну и ночь, — пробормотал он, бросив на меня ленивый взгляд. В его голосе не было усталости — только едва сдерживаемое развлечение.
— Что же, дорогая, твоя очередь, — с неким театральным вздохом сказал Тео, делая шаг вперёд, чтобы подхватить Селесту.
Но не успел он дотянуться до неё, как она вдруг резко отпрянула, скрестила руки на груди и с вызовом топнула босой ногой по каменному полу. Лицо — перекошенное упрямством, глаза затуманены, но решимость в них вспыхнула пугающе трезво.
— Нет!
Я тихо выдохнул.
Что за чертово ребячество.
Тео нахмурился и чуть наклонил голову, словно пытаясь рассмотреть в ней логику, которой там, очевидно, не было.
— И почему, если не секрет?
— Не хочу в комнату! — воскликнула она почти с обидой. — Я хочу в Шармбатон!
На мгновение повисла тишина. Тео прикрыл глаза и усмехнулся — не столько от веселья, сколько от бессилия.
— Ну что ж, сестрёнка, тут я ничем помочь не могу, — проговорил он с натянутым спокойствием, бросив на меня взгляд. Мы встретились глазами, и слов не понадобилось — я уже знал, что нужно делать.
Я вытащил палочку и тихо произнёс:
— Somnum.
Палочка дрогнула в моей руке, и мягкое, почти невидимое облако магии окутало Селесту. Её плечи обмякли, дыхание стало ровным, веки тяжело опустились. Она покачнулась и начала оседать, но Тео быстро подхватил её, не дав упасть, ловко прижав к себе.
Он посмотрел на меня поверх её головы и коротко кивнул. Мы оба знали: дальше — только кровати. И, желательно, надолго.
Довольно быстро мы добрались до башни Когтеврана. Тео без запинки отгадал загадку на входе — настолько уверенно, что я сразу понял: это далеко не первый его визит сюда.
Тихо, почти на цыпочках, мы поднялись по лестнице в женское общежитие. Тео шёл первым, осторожно прижимая к себе спящую сестру. Он толкнул дверь плечом, и она бесшумно отворилась. К нашему облегчению — все девушки в комнате уже спали, их дыхание было ровным, спокойным. Никто не поднял головы, никто не спросил, что происходит.
Но чтобы не рисковать, мы с Тео обменялись молчаливыми взглядами и одновременно произнесли:
— Dormis Eternum.
Магия скользнула по комнате, словно ночной ветер, оставляя после себя полную тишину — глубокую, защищённую. Словно сама комната на время отсеклась от остального мира.
Тео подошёл к кровати Селесты и осторожно уложил её на подушки, как будто боялся её разбудить, даже несмотря на заклинание. Он накрыл её пледом, поправил выбившуюся прядь волос, и на секунду в его лице появилось что-то почти отцовское. Она что-то невнятно прошептала сквозь сон, но разобрать слова было невозможно — лишь лёгкое движение губ, ускользающая мысль.
— Спасибо, что помог, — тихо сказал Тео, не отводя взгляда от сестры.
— Это не обсуждается, — отозвался я сдержанно, почти шепотом, глядя, как он поправляет одеяло на её плечах.
В комнате стояла такая тишина, что казалось — даже наши дыхания звучат слишком громко. Лунный свет пробивался сквозь окно, скользя по её лицу, которое теперь казалось спокойным, почти детским. Никто бы не поверил, что ещё полчаса назад она с Дафной устроила пьянку посреди замка.
Тео молча выпрямился, медленно выдохнул, как будто только сейчас позволил себе расслабиться. В его взгляде всё ещё оставалась тревога — не показная, а настоящая, тихая, глубинная.
Без слов я призвал Винки. Мой домовой эльф появилась с едва слышным хлопком, всё такая же невозмутимая и сосредоточенная. Я протянул ей небольшую записку, и она молча кивнула, исчезнув так же стремительно, как появилась.
Спустя мгновение Винки вернулась, держа в руках тонкий флакон с прозрачной жидкостью, от которого шёл лёгкий аромат трав — терпкий, с горчинкой.
— Что это? — спросил Тео вполголоса, всё ещё стоя у кровати.
— Отрезвительное зелье, — ответил я так же тихо.
Винки аккуратно поставила флакон на тумбочку возле кровати Селесты, боясь нарушить тишину, царившую в комнате.
— Что-то ещё, хозяин? — спросила она с привычной покорностью в голосе, склонив голову.
Я покачал головой.
— Это всё. Спасибо, Винки.
Она снова исчезла, оставив после себя лёгкий щелчок и еле уловимый запах лаванды.
Тео уже собирался уйти, когда тонкие пальцы Селесты легко сомкнулись на его запястье. Это касание было почти невесомым, но в нём чувствовалась странная, мягкая неотвратимость — как будто сама ночь просила его остаться.
— Тео... — прошептала она, едва слышно.
Селеста медленно приоткрыла глаза. Заклинание Somnum всё ещё держал её на границе сновидения и яви. Он окутывал сознание, как тонкий шёлковый вуаль, оставляя лёгкое ощущение, будто ты всё ещё во сне — в тишине, где всё слишком хрупкое, слишком зыбкое.
Он обернулся. И замер.
В этот момент она выглядела так, будто только что сошла с полотна художника — слишком хрупкой для этого мира, слишком красивой, чтобы быть настоящей. Её лицо — светлое, с тонкими чертами и высоким лбом, словно выточенное рукой терпеливого мастера. Высокие скулы, прямая линия носа, выразительный изгиб губ — всё в ней было точным, безошибочным. Красота, от которой хотелось отвести взгляд, чтобы не ощущать тревожного благоговения.
Словно пташка.
Тёмные волосы мягко спадали на подушку, обрамляя лицо. Среди них — одна единственная белая прядь, будто след луны, случайно коснувшейся её головы. Она казалась почти символом, напоминанием о тайне, которую она несла.
Но главное — это глаза.
Глубокие, тёпло-янтарные, словно мёд в хрустальной чаше, подхваченный последними лучами заходящего солнца. В них был свет, но и что-то ещё — как будто за этим светом стояла тень. Молчаливая, наблюдающая. Сейчас же в их глубине было только спокойствие. И тихий, почти детский вопрос.
— Я плохой человек? — тихо произнесла она.
Я замер. Не от слов — от того, как она их сказала.
Это не был вопрос. Это было признание. Или, может быть, просьба. Просьба о прощении или о понимании. Просьба быть услышанной.
Я понял, как мало знаю о ней. Всё, что я себе придумал — про её упрямство, холодность, про внутреннюю броню — всё это было защитой. Или отражением чего-то большего.
Когда-то я сказал, что она — как открытая книга.
Я солгал.
Селеста — это книга, написанная чужим алфавитом, с вырванными страницами и заклинаниями между строк. Она была слишком цельной, чтобы быть простой. Слишком живой, чтобы быть понятной с первого взгляда. Противоречивая. Как лёд, скрывающий под собой пламя. Как искра в глубине озера.
Тео медленно опустился рядом, склонился к ней и провёл ладонью по её волосам — мягко, бережно, словно прикасался к чему-то хрупкому, что легко могло рассыпаться от малейшего движения.
— Нет, Сел, — сказал он тихо. — Ты не плохая. Просто с тобой случилось слишком много плохих вещей.
Она не сразу ответила. Несколько секунд молча всматривалась в его лицо, будто искала в нём подтверждение — не словам, а правде, которая за ними.
— Так же, как и с тобой? — тихо спросила она.
Он кивнул, не отводя взгляда.
— Так же, как и со мной, — повторил он. — Но то, через что мы прошли, не определяет, кто мы есть. Оно просто делает нас немного тише. Немного осторожнее.
Селеста выдохнула — медленно, как будто отпускала что-то давно застывшее внутри. В её взгляде мелькнуло нечто едва уловимое: не прощение и не надежда, но, возможно, покой. На миг.
Тео бережно взял её за руку, немного задержал это касание, а затем аккуратно уложил её ладонь на простыню.
— Спи, — сказал он шепотом. — Я здесь.
Впервые я видел Тео таким.
Заботливым. Настоящим. Без маски, без бравады, без тупых шуток, которыми он обычно прикрывался от мира. Он гладил её по волосам так, будто боялся нарушить хрупкое равновесие, которое держало её на грани между тишиной и болью. В его жестах не было поспешности, только нежность, почти страх потерять.
Я не должен был здесь находиться. Это был их разговор — слишком личный, слишком настоящий. Но что-то не позволило мне уйти. Будто в комнате сгустился воздух, сделав каждый шаг невозможным. Или, может быть, я просто не мог оторваться от того, что происходило передо мной.
— Почему она так напилась? — спросил я наконец. Слова прозвучали неуверенно, будто я вторгался куда-то, куда не имел права.
Тео не ответил сразу. Он продолжал смотреть на Селесту, будто видел в ней кого-то другого — не девушку, которую знал всю жизнь, а отражение чего-то своего, сокровенного. Потом, почти беззвучно, он сказал:
— Потому что она Нотт.
Эти слова прозвучали как приговор. Не громкий, но окончательный. В них была ирония, но она резала, как стекло. И в этой горечи — правда, которую не хотелось принимать.
Я замер. Проглотил ком, вставший в горле.
Внутри кольнуло. Не жалость, нет. Узнавание.
У нас с ней было слишком много общего. И в крови, и в наших собственных тенях. В способности молчать, когда боль кричит. В умении прятать всё за сарказмом, за насмешкой, и равнодушием. В привычке спасать себя одиночеством.
Мы оба умели разрушать себя красиво. Только она — чуть тише.
***
Окна совиной башни были открыты постоянно — в них не было стёкол, чтобы совы могли беспрепятственно влетать и вылетать в любое время дня и ночи. Сквозняк гулял по помещению, пронизывая до костей, особенно в холодное время года. Воздух был пропитан стойким запахом птичьего помёта, сырой соломы и перьев. Пол — каменный, шероховатый, местами скользкий — был усыпан остатками еды, мусором и следами птичьей жизни, к которым с течением времени все просто привыкали.
По стенам были устроены деревянные жердочки и насесты, на которых сидели совы всех мастей: сипухи, неясыти, бурые и серые филины. Некоторые дремали, другие щёлкали клювами, раздражённо поглядывая на людей, нарушивших их покой. В углах слышался шелест крыльев и приглушённое уханье.
В совиной башне всегда было холодно, пахло прелым и казалось, что время здесь тянется медленнее.
Я презрительно фыркнул, заметив черного ворона, уже устроившегося в открытом окне. Он выглядел так, будто это было его личное владение — нагло и уверенно.
Подойдя ближе, я протянул руку. Он не сопротивлялся. На его лапе — свернутое письмо с восковой печатью. Герб моей семьи. Мэнор.
Я тяжело выдохнул.
Откладывать больше не имело смысла.
Разломав печать, я развернул письмо, прекрасно зная, что внутри вряд ли найдётся что-то, чего я не ожидал — но от этого читать было не легче.
Дорогой сын,
Я весьма рад быть извещённым о твоей отличной успеваемости и высоких баллах на экзаменах. Это достойно носителя нашей фамилии.
Ты, несомненно, заметил, что некоторые союзы, некогда внушающие страх и уважение, ныне начинают трещать под весом собственного безумия. Бывает, что инструмент, долго служивший цели, начинает угрожать самой руке, что им владеет. В таких случаях следует напомнить ему, кто настоящий хозяин... или заменить его.
Помнишь, как в последний раз мы рассуждали об этом? Тогда мы стояли на балконе, и тебе особенно понравилось созвездие Лебедь — сияющий, но утомлённый своим вечным полётом. Он парит слишком высоко, забыв, что даже звёзды гаснут. Его свет стал слишком ярким — он ослепляет тех, кто должен видеть ясно.
Я тогда сказал, что полюбил всем сердцем Скорпиона. Как ты знаешь, он никогда не прощает тех, кто однажды наступил ему на хвост. Сейчас самое время, чтобы его жало напомнило об этом.
Будь точен, как Орион — охотник, чей выстрел не знает промаха. Всё должно выглядеть так, будто ночь сама поглотила свет. Без шума. Без следа.
Прими во внимание: верность семье стоит выше всех прочих клятв.
Не подведи меня.
Люциус Малфой
Я скомкал бумагу, чувствуя, как пальцы становятся холодными и влажными от напряжения.
Блять. Блять. Блять.
Кислорода стало катастрофически мало, воздух сдавливал грудную клетку, каждый вдох давался с трудом.
Я знал, что он имел в виду. Точнее — кого.
Сука.
Резко расслабил галстук, который туго жрал шею, сдавливая, словно это было единственное, что держало меня в этом моменте.
Дамблдор был рожден под созвездием Лебедь. Нужно быть совсем идиотом, чтобы не понять, к чему он вел. Теперь, когда я читал эти слова, всё встало на свои места. Я понял, зачем он устроил ту чёртову историю с ожерельем. Это была попытка избавиться от него собственноручно, но, как всегда, что-то пошло не так. Не получилось — пришлось отдать приказ лично.
Ублюдок.
Вот таким был мой отец. Он всегда действовал грязно, как свинья. Не хватало ни чести, ни прямых слов — только манипуляции и скрытые намерения. Всегда заставлял делать грязную работу чужими руками, но в конце концов это всё равно падало на тебя.
Я понимал, что не имею права злиться на него. Он был мой отец, и в конце концов я сам выбрал путь, по которому шел. Но как бы я ни пытался оправдать его поступки, он был виноват в том, что всё, что случилось с нашей семьей, оказалось невыносимо грязным. Он стал причиной этого. И как бы я ни пытался закрыть глаза, это не исчезало.
Я не мог изменить того, что было. Но в глубине души я понимал, что если бы не он, я бы не оказался в этом аду. И с каждым новым шагом я всё больше ненавидел то, что он создал. Не могу сказать, что я искал прощения. Но злость, она была глубже. Она прошила меня насквозь.
Дверь за моей спиной проскрипела, звук разрезающий тишину.
Я даже не повернулся.
Злость была такой яркой, что я едва мог различить что-либо вокруг. Она ослепляла меня, как свет от вспышки, выжигая все остальное. Сердце стучало в ушах, а руки, сжимающиеся в кулаки, тряслись от напряжения. Я ощущал, как каждый мускул, каждое волокно в теле наполняется гневом, но что-то еще было там, глубже. Что-то тяжелое и давящее.
Как я мог убить человека, которого знал семь лет? С ним я пережил сотни моментов, пусть они были полны раздражения и взаимной неприязни, но он был... живым. Он был живым, с этим его чертовым сердцем, которое билось, как и мое. Он был с чувствами, с мыслями, с такими же слабостями, как и я.
Как я мог так поступить?
Да, я ненавидел его. Да, в какой-то момент я бы мог убить его просто от желания стереть его существование из своей жизни. Но он был человеком. Не просто предметом, не просто фигурой на доске. Он был живым. И теперь...
Блять.
Каждое слово звучало в голове как удар. Я стоял, чувствуя, как меня разрывает на части. Я знал, что нельзя вернуться назад. Но мысли о том, что я способен на это, не давали мне покоя. Я не знал, что чувствовать. Внутри меня была буря, вихрь эмоций, не дающий покоя — я ненавидел его и одновременно испытывал жалость, гнев и страх. Страх того, что этот поступок может стать моим. Страх, что в какой-то момент я могу стать таким, как тот, кого ненавижу.
Я сжал кулаки до крови.
— Малфой?
От её голоса я невольно вздрогнул. Это было неожиданно, как гром среди ясного неба. Повернувшись, я встретил её взгляд — напряжённый, как натянутая струна. Она пыталась что-то вычитать из моего лица, словно искала ответы, которых я не собирался давать.
— Какого чёрта ты здесь забыла? — вырвалось у меня, и мой голос звучал резче, чем я хотел.
Внутри всё бурлило, гнев накрывал волнами, и сдерживать его становилось всё труднее. А она — Селеста — была прямо в центре этого хаоса, как фокус, который привлекал всю мою ярость.
Селеста нахмурила брови, её лицо стало сосредоточенным, но в её глазах читалась забота, хотя она и пыталась её скрыть.
— Ты в порядке?
Мой злой смешок прорвался сквозь зубы. Пошла она нахрен со своей жалостью. Это было последнее, что мне нужно было слышать.
— Слушай, я просто пытаюсь понять, что происходит...
Я быстро сократил расстояние между нами, не давая ей закончить.
— Что ты, чёрт возьми, пытаешься понять?!
Рука без раздумий оказалась на её шее, сильно прижимая её к стене. Она ахнула, а в её янтарных глазах мелькнуло нечто новое — страх. Это не было обычным для неё, и этот момент застал меня врасплох.
— Да бойся меня, Нотт. Потому что я — тот, кого стоит бояться.
Я сжал её горло сильнее, и она, казалось, ощутила это. Она вскинула подбородок, встречая мой взгляд с тем же упрямством, с которым всегда сталкивалась с миром.
Она не боялась, даже когда я мог её уничтожить одним движением, сжимая пальцы ещё сильнее. Это упрямство... Она всегда была такой — упорной, не признающей слабости, даже когда вся её жизнь висела на волоске.
Её янтарные глаза будто прожигали меня насквозь. Я чувствовал, как её дыхание учащается, слышал каждый вздох, она пыталась скрыть свою нервозность, вскинув подбородок, но я видел, как её взгляд метался, как она пыталась зацепиться за что-то во мне, что-то, что могло бы её спасти, но ничего не находило.
— Малфой, — её голос прозвучал хрипло, почти как тихий шёпот, но в нем была сила.
Что-то внутри меня треснуло, и я резко отпрянул от неё, будто только сейчас осознал, что делаю. Я чувствовал, как ярость исчезает, но вместо неё нарастала пустота.
— Убирайся отсюда! — я рявкнул, но слова были не настолько уверенные, как я того хотел.
Она посмотрела на меня, не двигаясь.
— Нет.
Я замер. Ушёл в ступор. Этот ответ... я не ожидал.
Я чуть не задушил её, а она, несмотря на всё это, говорит "нет"? Она что, из ума, блять, выжала?
— Повтори, — я выдавил эти слова сквозь сжатые зубы, не веря своим ушам.
— Я сказала нет, — её голос был твёрдым, как камень, и не дрогнул.
Я тупо смотрел на неё, не в силах понять, что происходит. Всё, что я знал — так это то, что этот момент сжигал меня изнутри. Её вызов, её стойкость, её слова — всё это отзывалось где-то глубоко, нарушая тот контроль, который я так старался держать.
Она молчала, оставалась неподвижной, как будто не чувствовала боли от того, что только что произошло. Она не выглядела напуганной. Это было не так, как я ожидал. Я ожидал, что она уйдёт, побежит, закричит, но нет — она просто стояла, как камень, не дрогнув. Это злило меня ещё больше.
Я развернулся, не в силах больше смотреть ей в глаза. Моя грудь тяжело поднималась от напряжения, а сердце бешено колотилось. Я был на грани. Я должен был уйти. Я должен был быть сильным, контролировать себя. Но с каждым шагом, который я делал прочь от неё, я ощущал, как теряю контроль, как трещины внутри меня становятся всё глубже.
Я уже почти дошёл до двери, когда услышал шаги. Не её. Не то, что я ожидал. Я, конечно, думал, что она уйдёт, что поняла, что я — тот ещё псих, с которым лучше не связываться. Я был готов принять это. Но эти шаги не были такими, как прежде. Я повернулся, и в этот момент её руки обвили мою талию, будто она хотела остановить меня, не дать уйти.
Я замер. Пальцы её рук легли так нежно, будто пытались удержать меня, но в то же время — с какой-то неожиданной решимостью. Я не знал, что делать. В моих венах бурлил гнев, но её прикосновение каким-то образом заставляло меня почувствовать нечто другое — что-то, что я не мог понять.
— Что ты делаешь? — мой голос был почти бездушным, но в нём сквозила какая-то растерянность.
Её лицо оказалось совсем близко. Я мог почувствовать её дыхание на своей коже, её запах — и это снова сбивало меня с толку. Она не отступала. И я не знал, как отреагировать на это.
— Молчи. Просто молчи, Малфой, — её голос был тихим, но настолько уверенным, что я едва мог совладать с собой. Она обвивала меня руками, сжимала так, как будто не собиралась отпустить. Я чувствовал её тепло, её прикосновение. Запах лотоса, лёгкий, но пронзительный, был повсюду. Он словно проникал в мою душу, обвораживал и одновременно раздражал. Она пахла ею — самой собой, и это сводило с ума.
Каждое её движение казалось значимым, каждое прикосновение оставляло след. В каждом уголке моего тела она была. И это было невыносимо, потому что я не знал, как с этим справиться. Не знал, как бороться с этим ощущением, с этим хаосом, который она привносила в меня, как бы я ни пытался держаться.
— Плевать, — произнёс я, пытаясь вернуть хотя бы частичку контроля над собой. Это было больше для себя, чем для неё. Потому что я знал, что мы оба не нормальные. Мы оба погружались в этот хаос, даже если и пытались это скрыть.
Я позволил себе расслабиться, хоть и знал, что это ошибочный шаг. Но в тот момент, когда её руки крепко держали меня, когда её дыхание было так близко, я понял. Я понял, что мне не хотелось стоять в тени своих страхов. Мне хотелось быть рядом с ней. Пусть это было временно. Пусть это был лишь миг, но я хотел этого.
— Только сегодня, — прошептал я, и с каждым словом чувствовал, как моя грудь сжимается, как мои чувства начинают захлёстывать меня. Я знал, что это было глупо. Я знал, что завтра всё будет снова по-другому. Но сейчас, в этот момент, её объятия были единственным, что имело значение. Единственное, что я мог позволить себе почувствовать.
Я почувствовал, как она кивнула, её движение было столь лёгким, что я едва уловил его, но этого было достаточно, чтобы я понял: она тоже понимала.
— Только сегодня, — повторила она.
Я вдохнул её запах, и сейчас это было всем, что держало меня от гибели. Лотос, такой тихий и в то же время властный, наполнил мои лёгкие, растворил всё, что я считал реальностью. В этом мгновении мир стал узким, тесным, но в какой-то мере — настоящим. Всё, что я знал, всё, что я хотел, исчезло. Осталась только она. Тепло её тела, её руки, и её дыхание.