12:42
Она проснулась раньше него.
Сначала лежала, не двигаясь, прислушиваясь к тому, как в комнате еле слышно тикали стрелки на старых настенных часах. За окном было тускло-серое утро — липкое, тяжёлое. Ветер лениво шевелил жалюзи, и на потолке дрожали тонкие полосы света. Было прохладно, почти зябко.
Сережа спал, разметавшись, как ребёнок. Его губы были приоткрыты, лицо — расслабленное, тёплое. Так он выглядел по-настоящему уязвимым. Таким, каким она когда-то любила его без остатка.
Агата долго смотрела на него.
Без злобы. Без боли.
С тишиной внутри.
Это было то утро, когда любовь уже перестала гореть, но ещё не успела исчезнуть. Она просто — стояла внутри, как затянувшийся дождь, холодный и мутный. Ни вперед, ни назад.
Она встала, не разбудив его, вышла на кухню, включила чайник.
Потом — душ, завёрнутое в полотенце тело, тугая резинка на волосах.
Молча. Автоматически.
Когда он вышел, он потянулся к ней сзади, обнял за плечи.
— Доброе… — прошептал, уткнувшись в её шею.
— Доброе, — ответила она. Спокойно.
Он прошёл к столу, зевнул, начал что-то говорить про сон, про то, как хорошо было проснуться с ней.
Она поставила перед ним кружку с кофе и села напротив.
— Слушай, — сказала она, перебив его середину фразы. — Перед тем как поедешь… можешь заехать в магазин?
Он поднял брови:
— Конечно. А что взять?
— Овощи. Пару авокадо. Сёмгу, если будет хорошая. И бутылку белого. Лёгкое, сухое.
Она говорила тихо, сдержанно, будто озвучивала список чужих покупок.
— Ах да, ещё сливки. Жирные. Я хотела сделать пасту.
— Да, без проблем. Что-то ещё?
Она чуть подумала.
— Возьми зелень. И какой-нибудь тёплый багет.
Потом, чуть улыбнувшись:
— Сегодня ведь у нас "праздник", да?
Он тоже улыбнулся.
— Да. Ужин. Только ты ничего не готовь, ладно? Я обещал. Я всё сделаю. Приду раньше.
Она кивнула.
— Хорошо. Я тебя поцелую на прощание — чтоб не забыл, что ты должен вернуться, — сказала она с улыбкой, и подошла ближе.
Он рассмеялся, обнял её, прижал.
Они поцеловались — чуть дольше, чем обычно утром.
Тепло. Тихо.
Без страсти, но с иллюзией нежности.
Он обулся в прихожей, поправил куртку.
— До вечера?
— До вечера.
Он ушёл.
Дверь закрылась.
И звук шагов по лестнице становился всё тише и тише.
Потом — тишина.
Агата стояла в прихожей, глядя на дверь.
Потом сделала шаг назад. Потом ещё.
Пока не оказалась в глубине квартиры.
Она не плакала.
Но в какой-то момент её тело само начало дрожать. Незаметно. Мелкой дрожью, как бывает от холода, но не в воздухе — а внутри костей. Внутри сердца.
Она зашла в комнату, и, не включая свет, медленно села на пол.
Прислонилась спиной к стене.
Сквозняк тянул из щели у окна. Комната показалась ей ледяной.
Она прижала колени к груди, положила лоб на руки.
Минуты шли.
Ноги подрагивали от напряжения.
В пальцах рук — иголки.
Она всё думала. Перебирала.
Размышляла, не было ли способа по-другому.
Но каждый путь вел в тупик.
Потому что это было не просто про любовь.
Это было про то, что она больше не может жить на грани.
Про то, что таблетки — снова.
Про то, что она начала чувствовать себя игрушкой, службой поддержки, жилеткой, спасательным кругом.
Про то, как она по ночам не спит и глотает слёзы, чтобы он спал спокойно рядом.
Хватит.
Она выпрямилась. Села ровно.
Глаза смотрели в одну точку.
Взгляд был твёрдый. Пустой. Устойчивый.
Хватит. Я сделаю это. Сегодня.
Она медленно встала.
Пошла в ванную, умылась ледяной водой.
Посмотрела на своё отражение в зеркале — бледное, усталое, с красными глазами.
— Всё, Агата, — сказала она себе в отражении. — Дальше — ты.
Она не знала, как именно это сделает.
Не знала, какими словами.
Но знала — этот день станет последним.
Последним днём, когда она играет в «всё хорошо».
Последним днём, когда она позволяет разрушать себя.
И она была готова.
Квартира дышала пустотой.
После того как Серёжа ушёл, воздух стал тяжелее.
Как будто стены смотрели на неё. Как будто молчание впивалось в кожу.
Агата всё ещё сидела на полу, обняв колени.
Прошло, может, минут десять. Может, тридцать.
Она не смотрела на часы.
В какой-то момент она поднялась.
Медленно, будто каждая клетка тела сопротивлялась, но знала — пора.
Она прошла на кухню.
Шаги по паркету были тихими. Почти неуловимыми.
Как будто она боялась разбудить свою собственную душу, перед тем как отпустить её.
На кухонной полке, в коробке с аптечкой, лежал маленький серебристый пакетик.
Тот самый.
Открытый не один раз.
Однажды — просто «успокоиться». Потом — «чтобы заснуть». Потом — «чтобы не дрожать».
Теперь — для тишины.
Она достала его, подержала в ладони. Пальцы не дрожали.
Лёгкое тепло разлилось от живота к горлу.
Я правда это делаю, — пронеслось в голове.
Без страха. Без драматизма.
Как будто это был последний шаг на длинной-длинной лестнице, по которой она спускалась последние месяцы.
Потом — нож.
Обычный, кухонный.
С чёрной ручкой, наточенный несколько дней назад.
С ним в руке — в ванную.
Белый кафель отражал тусклый свет лампы.
Тут она закрыла дверь. Осталась с собой.
Села на край ванны.
Взяла в рот сразу горсть таблеток.
Они были горькие, но она даже не поморщилась.
Глотнула воду из-под крана.
Потом ещё одну горсть.
Ксанакс — это не про драму.
Это про тишину.
Через пару минут начала кружиться голова. Лёгкая вата в ушах, слабость в руках.
Но она не теряла ясности.
Сняла халат.
Рукава не мешали.
Она вытерла запястья полотенцем.
Чисто. Холодно. Как ритуал.
Провела ножом.
Раз.
Глубже. Два.
Сильнее. Три.
Сначала была боль. Острая, горячая, будто кожа взорвалась изнутри.
А потом — тепло. Странное, почти приятное. Как будто тело начало отпускать.
Кровь стекала по рукам. Медленно. Ровно. Красиво.
Она смотрела на это, как художник смотрит на мазок кисти.
Мир начал затихать.
Голова наклонялась всё ниже.
Дыхание сбивалось.
Остался последний шаг.
Она перевела взгляд на живот.
Медленно.
Навела нож на нужную точку.
Прости. — сказала она мысленно. Не себе. Не ему. Просто — в пустоту.
Прости, что не справилась.
Прости, что устала.
И вонзила нож в себя.
Тело выгнулось от боли.
Она зашипела, кровь пошла резко, как будто всё в ней хотело вырваться наружу.
Но она не закричала. Только стиснула зубы.
И… замерла.
Глаза закрылись.
Мир рассыпался.
Сначала — в пятна.
Потом — в свет.
Дыхание становилось всё тише.
Мысли — всё дальше.
Сердце… всё медленнее.
12:42.
Труп Агаты лежал крови в не ванной.
Полная тишина.
Она ушла без крика.
Без записки.
Без последнего звонка.
Она просто — ушла.
В той ванной стало очень тихо.
Слишком.
Покой, которого она просила у мира так долго, наконец пришёл.
А за окном начинался тёплый день.
Люди спешили, машины шумели, дети смеялись, кто-то ссорился у подъезда.
Жизнь продолжалась.
Агата — нет.