знала
Когда гул стадиона наконец стих, когда последние фанаты растеклись по улицам, а свет софитов погас, тишина за кулисами показалась почти глухой. Остались только шелест шагов по бетонному полу, стуки по кейсам с оборудованием и тихий гул голосов — технический персонал быстро, слаженно собирал сцену.
Агата шла по длинному коридору за кулисами, освещённому тусклым жёлтым светом. Всё вокруг казалось нереальным: вспотевшие стены, мокрые от конденсата после шоу; хлопки по плечам между участниками команды; короткие «спасибо», «отдыхайте» и «увидимся позже».
Она чувствовала, как напряжение разливается по телу волнами. В груди до сих пор пульсировала музыка, в ушах звучал его голос. Она видела, как он смотрел в зал, говорил о ней — не вслух, но всеми своими движениями, интонациями, полуоборотами головы. И всё равно — чувствовала, что теперь они на шатком берегу: между прошлым, которое не отпустило, и будущим, которое ещё не наступило.
Когда она открыла дверь гримёрки, там уже царила послеконцертная небрежность: пластиковые бутылки с водой, полотенца, кто-то скидывал микрофонные петли, кто-то уже успел закурить. В углу, на диване, с раскинутыми руками и закрытыми глазами сидел он — Серёжа. С футболкой, прилипшей к груди, с влажными висками и руками, всё ещё пахнущими сценой, адреналином и чем-то своим, родным.
Он не сразу заметил, что она вошла. Или сделал вид. Но через мгновение приподнялся, открыл глаза и чуть устало, чуть удивлённо посмотрел на неё.
— Ты осталась... — выдохнул.
— Хотела поблагодарить, — её голос прозвучал мягче, чем она рассчитывала. — За песню. За концерт. За всё.
Он встал, подошёл, остановился перед ней почти вплотную.
— Мне казалось, ты не захочешь приходить.
— Я не хотела. — Она опустила взгляд. — Но услышала, что ты споёшь её… «ту» песню.
— И? — Он чуть наклонился, голос стал ниже.
— Услышала, — прошептала она.
Они молчали секунду. Он смотрел в её лицо, в глаза, в губы. Но не дотрагивался.
— Пойдём отсюда, — предложил он, не отрывая взгляда. — Здесь душно. Усталость сваливает, а рядом просто — орут, хлопают, жрут пиццу. Пошли прогуляемся.
— Прогуляемся? — переспросила она, склонив голову. — Куда?
Он пожал плечами, немного устало, но всё ещё с этой светлой улыбкой:
— Хоть до ближайшего дерева. Лишь бы тишина. И ты.
Она не ответила. Просто кивнула, позволяя себе то, что долго запрещала.
---
В гардеробной она надела зип-худи поверх облегающей кофты, поправила волосы, выровняла дыхание. Пока она переодевалась, он зашёл в соседнее помещение, чтобы быстро умыться. Через минуту вышел — в футболке, с влажными волосами, с полотенцем на плече. И снова — взгляд. Долгий. Чуть грустный. Сдержанный.
Они вышли вместе в коридор, потом на технический выход стадиона. Улицы уже почти опустели, ночной воздух был прохладным, и это освежало. Машины стояли чуть поодаль — чёрные, блестящие, на парковке под фонарями.
Они шли молча, рядом, плечом к плечу. В какой-то момент Агата чуть замедлила шаг, и он тоже — синхронно.
— Ты выглядишь иначе, — вдруг сказал он, глядя на неё сбоку.
— В смысле?
— Спокойнее. Но внутри — больше бурь. Как будто ты в огне, но на поверхности лёд.
Она фыркнула, но не возразила. Потому что это было правдой.
— А ты? — спросила она. — Ты изменился.
— Всё меняется. — Он посмотрел на асфальт. — Только кое-что нет.
Она знала, о чём он. И не спрашивала.
Когда они почти дошли до машин, она шагнула чуть вперёд, и кофта с её плеча съехала. Он подхватил её автоматически — и в тот момент заметил.
Ткань кофты натянулась, и на боковой части её талии, в том месте, где спина переходит в ребра, проступил свежий, бледно-розовый шрам — тонкий, но глубокий.
Он замер.
— Что это? — тихо.
Она обернулась, остановившись.
— Что?
Он чуть наклонился, указав на бок, но не тронул.
— Шрамы… Раньше их не было. Ты сама? Или…
Она вдохнула, не сразу ответила.
— И там тоже, — произнесла наконец, кивнув на бедро. — После той ночи… когда ты ушёл. Я сорвалась.
Молчание повисло тяжёлое, липкое, но не враждебное. Он смотрел на неё, как будто пытался дышать заново.
— Прости, — прошептал он. — Я не знал. Я был…
— Сломанный, — закончила она. — Мы оба были.
Она сделала шаг ближе.
— Сейчас ты здесь. Я — тоже. Давай не пытаться всё объяснить. Просто поедем куда-нибудь. В тишину.
Он кивнул. Медленно. В нём не было лёгкости, не было прежнего урагана. Но в нём была тяжесть, которую она чувствовала своей. И это было ближе, чем все признания.
---
Они подошли к машинам. Таксист, которого вызвал он, уже ждал, стоя у чёрной «Камри». Мужчина отворил дверь, кивнул. Серёжа жестом пропустил её вперёд.
Агата взглянула на него через плечо.
— Ты уверен? Что стоит?
Он подошёл вплотную, опустил голос почти до шепота:
— Я не уверен ни в чём. Кроме одного: я снова хочу тебя. И это как чёртов наркотик, Агата. Я тебя потерял — и каждый раз, когда ты рядом, мне нужно всё больше. Но я не знаю, чем всё это закончится.
Она посмотрела ему в глаза. Медленно. Глубоко.
— Закончится? — усмехнулась. — Нет. Это только начинается.
И она села в машину.
Он закрыл за ней дверь, обошёл с другой стороны, и сел рядом. Машина тронулась. Внутри запахло парфюмом, горячей кожей, и чем-то совершенно безумным.
Запретным. Их.
---
Квартира встретила их тишиной и легкой прохладой — окна были приоткрыты, и с улицы доносился шум далёкого города, будто Москва дышала отдельно от них, не вмешиваясь, не подслушивая. Серёжа молча пропустил Агату вперёд, чуть коснувшись её спины ладонью, как бы обозначая: "Ты дома. Если хочешь". Он ничего не говорил — только смотрел. И в этом взгляде было всё.
— Садись, — негромко предложил он, проходя на кухню. — У меня, правда, не банкет. Но что-то перекусить есть… Хочешь пива?
— Давай, — кивнула она, присаживаясь на край дивана и скрестив руки. Кофта, почти сползла с плеча. Он заметил, но не прокомментировал.
Из холодильника он достал две банки — нехолодные, но не тёплые, как раз такие, какие пьют не ради вкуса, а потому что хочется чего-то простого и земного в момент, когда всё внутри слишком сложно.
— Нашёл ещё клубнику. В шоколаде. И какое-то дурацкое пирожное. Сладкое спасает, говорят, — он поставил всё на стол, немного смущённо.
— Доверяю твоему гастрономическому чутью, — она усмехнулась. Слабая тень старой, почти забытой Агаты мелькнула в уголках губ. Он успел это заметить.
Они выпили молча. Первый глоток — привычный, горький, как осадок в воспоминаниях. Второй — уже немного легче. А потом начали говорить. Сперва ни о чём: о Диме, о звуке, о музыке, о фанатах. Серёжа рассмешил её историей о том, как однажды во время концерта девочка прыгнула на сцену и пыталась поцеловать его прямо в ухо. Он показал, как это было — руками, голосом, лицом. И она рассмеялась. Настояще, искренне. И на миг — снова та, с которой он был когда-то.
— Ты всё ещё такая же, — сказал он, глядя в неё, а не сквозь. — Только теперь чуть холоднее. Закрыта. Как будто тебя заперли в красивую стеклянную шкатулку.
— Я сама себя туда заперла, — спокойно ответила она. — Это безопаснее.
Он кивнул. Понимал.
— И всё равно пришла, — добавил он чуть тише. — Значит, не всё равно.
Она отвернулась к окну. За стеклом шумел вечерний город. Виски он так и не открыл, пиво уже почти допито. И тут он подошёл ближе. Поднял её взгляд. И заглянул в него, как когда-то. Когда ещё можно было.
— Пойдём сюда, — мягко сказал он, касаясь её ладони. — На кухню. Там удобнее. И клубника не убежит.
Агата улыбнулась устало. И всё же встала. Перешла на кухню. Он усадил её прямо на стол, осторожно, как будто боялся, что она исчезнет от малейшего движения. Она смотрела на него снизу вверх, чуть склонив голову. Он же — стоял перед ней, облокотившись руками о столешницу по бокам. И в этой позе было что-то детское. Признательное.
— Почему всё так, Серёжа? Почему у нас всегда или всё — или ничего?
Он долго молчал. Потом тихо выдохнул:
— Потому что мы оба не умеем по-другому. Или горим, или мёрзнем. Полутонов у нас не было.
— А я устала сгорать.
Он протянул руку и отодвинул прядь с её лица. Нежно. Осторожно.
— Но пришла, — повторил он снова.
Она кивнула.
— Потому что я такая же дура, как и была. Потому что всё равно люблю. Потому что нарушаю собственные обещания, — голос её дрогнул, но она не позволила себе сломаться. — Я знала, на что иду, Серёж. И пошла.
Он подошёл ближе. Глаза — на одном уровне. Он не торопился. Просто смотрел. И позволял себе чувствовать.
— Если бы я мог тебя не ранить, — сказал он почти шёпотом. — Если бы мог быть другим.
— Но ты не можешь, — закончила она за него.
Он не стал оправдываться. Лишь наклонился ближе. Её рука сама нашла его затылок, потянула к себе. И они поцеловались.
Поцелуй не был жадным, не был страстным — нет. Он был долгим, мягким, бережным. Как будто кто-то включил старую пластинку, давно забытую, но любимую. Как будто весь город за окнами вдруг затих.
Она обвила его шею, притянула ближе. И на этом столе, где раньше стояла клубника и банка пива, где ещё час назад они говорили о пустяках, — теперь было что-то совершенно другое. Возвращение, признание, падение. Всё сразу.
Они не шли к этому. Они просто не могли больше иначе.
Он держал её за талию, она смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде было всё — страх, любовь, тоска, невозможность. Она целовала его снова, а потом отстранилась — медленно, выдохнув ему в губы:
— Я снова с тобой. Хотя обещала себе — никогда.
— Не обманывай себя. Ты знала, что придёшь, — сказал он тихо.
Она опустила взгляд.
— Знала.