Мы стали чужими
Утро было отвратительным. Впервые оно началось не с тёплой руки Ильи, которая обычно обнимала её за талию даже во сне, будто боясь отпустить. Не с его ровного дыхания рядом. Не с тихого «ещё пять минут», сказанного сквозь сон.
Сейчас рядом было пусто.
Слишком пусто...
Дина лежала, уставившись в потолок, и не могла понять, сколько времени уже так провела. Минуту? Час? Внутри было какое-то странное ощущение — не боль, не истерика… а глухая, тяжёлая пустота, которая будто заполняла всё внутри.
Мысли сами возвращались к вчерашнему дню.
К словам врачей.
К взгляду Татьяны.
К голосу Ильи.
И к своим словам.
Особенно к своим...
Она резко закрыла глаза, будто это могло остановить воспоминания. Не помогло.
Она всё равно видела, как он стоял напротив неё. Как смотрел. Как молчал. Как не поверил.
И как всё равно… отпустил.
Дина резко села на кровати, проводя рукой по лицу, будто пытаясь стереть всё это.
— Нормально… всё нормально… — тихо пробормотала она, хотя сама в это не верила.
Поднявшись, девушка медленно направилась на кухню. В голове была одна простая мысль: сделать вид, что всё как обычно.
Сейчас она спокойно позавтракает.
Как всегда.
Как раньше.
Но стоило ей переступить порог кухни, как она замерла.
Воспоминания накрыли мгновенно.
***
— Илья, я не буду это есть, — упрямо произнесла Дина, скрестив руки на груди и глядя на тарелку, где лежала лазанья.
Она выглядела… слишком вкусной.
И от этого становилось только хуже.
— Ну Дин… — Илья устало выдохнул, но тут же смягчился. — Ради меня. Хотя бы ложку. Пожалуйста.
Он говорил спокойно, но в голосе чувствовалась просьба. Настоящая. Не давление — именно просьба.
До соревнований оставалось два дня.
И Миреева практически не ела.
Сначала это было «просто не хочется». Потом «позже». Потом «я уже ела».
Илья видел всё.
Каждый пропущенный приём пищи.
Каждый отведённый взгляд.
Каждое «всё нормально».
И каждый раз делал вид, что верит.
Но всё равно приносил ей еду.
Батончики на тренировках.
Чай с чем-то сладким.
Тарелки в столовой, которые она якобы «не заметила».
Он не давил. Он просто… был рядом.
Дина тяжело выдохнула и, наконец, взяла вилку.
Маленький кусочек.
Ничего страшного...
Она медленно положила его в рот.
Потом ещё один.
И ещё.
— Очень вкусно… — тихо сказала она, не поднимая глаз.
— Я рад, что тебе понравилось, — ответил он, и в голосе сразу появилась эта его… солнечная улыбка.
Та самая. От которой всегда становилось чуть легче.
Когда тарелка опустела, Дина уже чувствовала знакомое — подступающее чувство вины.
Тяжёлое. Липкое.
Но Илья не дал ему разрастись.
Он просто молча встал, протянул ей руку и повёл в гостиную.
— Пошли, — сказал он легко. — Я тебя сейчас уничтожу в приставке.
— Мечтай, Малинин, — фыркнула она.
И это сработало.
Как всегда.
Он не говорил «ты должна есть».
Не говорил «с тобой что-то не так».
Он просто… не оставлял её одну с этим.
***
Дина резко выдохнула и опёрлась руками о стол.
Кухня снова стала пустой.
Никакой лазаньи. Никакого Ильи. Никакого «пошли в приставку».
Только тишина.
И она сама.
Девушка медленно опустилась на стул, глядя в одну точку.
— Идиотка… — тихо прошептала она, даже не до конца понимая, кому это сказала.
Себе. Или вчерашнему дню.
Или ему.
Потому что теперь… его рядом не было.
И впервые за долгое время она не знала — вернётся ли он.
***
Тренировка давалась с трудом.
Чтобы не пересекаться с Ильёй, Дина всё утро провела в зале, растягиваясь дольше обычного и цепляясь за любые упражнения, лишь бы не выходить на лёд в одно время с ним.
Это выглядело глупо, почти по-детски, но по-другому она сейчас не могла. И, конечно, именно сейчас тренер сказал идти на лёд.
Словно специально.
Забежав в раздевалку, она быстро схватила коньки. Пальцы едва заметно дрожали, но она не обратила на это внимания, действуя на автомате. Всё происходило как будто немного не с ней — слишком быстро, слишком глухо.
Дорога до арены показалась длиннее обычного.
Когда она потянула дверь на себя, та почему-то поддалась не сразу, будто даже здесь ей нужно было приложить усилие, чтобы войти внутрь. Холодный воздух сразу ударил в лицо, знакомый до мелочей, но сегодня неприятный.
Дина не смотрела на лёд.
Она просто не могла.
Внутри сидело чёткое, почти болезненное понимание: если она сейчас поднимет взгляд, то увидит его. А увидеть — значит снова пережить вчерашнее.
Она опустилась на лавочку и начала надевать коньки. Медленно, слишком медленно, затягивая шнурки так, будто от этого зависело, выйдет она на лёд или нет.
Пальцы путались, движения были неуверенными, и сама она прекрасно понимала, что просто тянет время.
Но сколько бы она ни тянула — момент всё равно наступил.
Поднявшись, Дина сделала первый шаг на лёд, стараясь не смотреть по сторонам. Ей хотелось просто проехать мимо всего, спрятаться в тренировке, в движении, в чём угодно — лишь бы не сталкиваться с реальностью.
Подъезжая к борту, где стояли тренеры, она вдруг остро почувствовала взгляд.
Со спины.
Она его не видела, но ощущение было слишком явным, почти физическим — будто кто-то коснулся.
По коже пробежали мурашки, дыхание на секунду сбилось, и она с трудом удержала себя от того, чтобы обернуться.
— Миреева… — раздался голос Татьяны.
Дина остановилась, стараясь выглядеть собранной, хотя внутри всё сжималось.
— Ты всё-таки решила продолжить тренировки?
Она подняла глаза и сразу заметила в её взгляде то, что задело сильнее всего — не злость, не строгость, а тихую, почти материнскую грусть.
Ту самую, что была у него вчера.
— Вы же знаете меня… — ответила Дина, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Раз так решила… может, ослабим тренировки? — осторожно предложила Татьяна, и в её голосе отчётливо слышалась надежда.
Надежда, что она не будет ломать себя дальше.
— Татьяна Малинина… — Дина посмотрела на неё уже твёрже, почти упрямо. — Олимпийский сезон. Прошу вас не ослаблять тренировки.
Это прозвучало как просьба, но на самом деле было чем-то другим — отчаянной попыткой удержать хоть какой-то контроль.
В этот момент она краем глаза заметила движение.
Илья подъехал к борту.
Он остановился совсем рядом, но даже не посмотрел на неё. Просто сделал глоток воды, спокойно, будто это был самый обычный тренировочный момент.
Будто ничего не произошло.
Он молчал.
И именно это молчание оказалось самым тяжёлым.
Дина почувствовала, как внутри неприятно сжалось.
Лучше бы он что-то сказал, даже если бы это была злость или упрёк. Это было бы проще.
Чем вот так.
Когда он рядом — и при этом бесконечно далеко.
***
Я молчал.
Я всё слышал.
Слышал каждое слово — и мамы, и Дины. Каждую паузу, каждую интонацию, в которой было больше, чем в самих словах. Хотел вмешаться. Подъехать, схватить её за руку, остановить, сказать, что это глупо, что она делает только хуже… что я рядом.
Но не мог...
Если бы я сейчас что-то сказал — я бы её спугнул.
А этого я боялся больше всего.
Я просто стоял у борта, делая глотки воды, будто это могло чем-то помочь, и молчал. Потому что знал — любое слово сейчас превратится в ссору. В крик. В ещё одну стену между нами.
А стен и так было слишком много.
Я всё-таки отъехал.
Не потому что не хотел быть рядом — наоборот. Просто… я видел, как она напряглась, когда я оказался рядом.
И это ударило сильнее любого падения.
Когда я отъехал, её плечи заметно опустились. Она тоже отъехала в сторону, будто ей стало легче дышать без меня рядом.
Это было… неприятно осознавать.
***
Она набрала скорость.
Раз.
Второй заход.
Прыжок — и падение.
И снова.
И снова.
Она даже не пыталась упростить контент. Не переходила на тройные, не давала себе передышку. Только четверные. Только аксель.
Будто пыталась что-то доказать.
Себе.
Тренерам.
Или… мне.
Каждое падение выглядело жёстко. Болезненно. Лёд будто не принимал её сегодня.
А когда она всё-таки устояла, её лицо… оно не выражало радости. Только напряжение, словно это была не победа, а ещё одно испытание.
Я заметил, как она каждый раз едва заметно хватается за бедро.
Слишком часто.
Слишком… одинаково.
Я сжал челюсть и резко подъехал к борту, где стояла мама.
— Мам, сделаешь уже что-то? Ты же тренер, — сказал я прямо, без лишних слов.
Она даже не сразу ответила.
— Ты же знаешь, что не могу. Это её решение… — тихо произнесла она, и в её голосе была та же усталость, что и у меня.
Я провёл рукой по волосам, нервно выдыхая.
— Мам, она сломается.
Слова прозвучали жёстче, чем я хотел.
Но это была правда.
— Почему ты с ней не поговоришь? — спросила она, внимательно глядя на меня.
Я замолчал.
Потому что… а что сказать?
Что мы расстались? А мы расстались?
Что мы в ссоре? А мы вообще это проговорили?
Я смотрел на неё, не находя ответа.
И, кажется, она всё поняла без слов.
— Я что-нибудь придумаю, — мягко сказала она.
Я кивнул, чувствуя, как внутри становится чуть легче.
— Спасибо, — тихо ответил я, и на секунду на лице появилась та самая привычная улыбка.
Но внутри всё равно было неспокойно.
Потому что я знал:
это только начало.