Глава 48
По ночам Тим в одеяле шастал по всему дому, в поисках своих запасов наркоты, хотя все пакеты лежали в куче у его кровати. В том припадочном состояние он тихо плакал, шепотом говоря сам с собой. Ему мерещились крысы под ногами, музыка, как во время сцен с — эхом. Где-то снизу грохотал прокуренный голос Гомо: «И чего ты снуешь, как Кентервильское приведение? И чего ноешь? Кому ты сдался? Прекрати». Но тот уже не мог сдерживать прорванную плотину.
Это было то прекрасное время, которое Тим обожал возводить в культ и романтизацию – от середины 14 лет и до отправки в психушку, периуд «свободы». Это было как стильный сериал с Нетфликса, полный мелочных происшествий, угара, тусовок, созерцания, переосмысления и упивания «лучшими годами жизни». Он уверял себя, что отстранение родителей ему лишь на руку- он может делать почти всё, приходить и уходить когда хочет, употреблять, что ему в голову придет, смотреть что он желает и обладать одиноким большим домом среди холмов. Не мечта? Тиму казалось, что совершенее быть нельзя.
Его считали умным и послушным мальчиком – нет замечаний, потому что он успевал смыться с компаний, разбивающих окна школы, высший бал по всем предметам, глубокий собеседник и отзычив, покладист, из хорошей семьи, не шастается без дела, уже знает и готовится к будующей профессии. В нем нуждались на вечеринках, потому что он умел вести разговор, придумывать что-то для развлечений и следил за всеми, чтобы никто не творил лютой дичи; на научных выставках, так как он был харизматичен и отвественнен, чтобы сделать хорошую работу; на кружках по кино с разборами «новой волны», поскольку помнил главных актер той эпохи и искренне любил разбирать фильмы, слои их смысла и языка; в пьяных компаниях в пять утра, потому что он легко мог прибежать, разрулить ситуацию и не осудить; родители, убеждаясь, что он – достойные аксессуар, достойная причина гордости и подарков. Он считал себя амбивертом, хотя чувствовал, что это было искусственно созданный тип – он много общался, но никого не подпускал к себе так близко, чтобы всерьёз назвать кого-то другом, поплакаться о проблемах, испытывал отвращение к близости, во всяком случае, в шутку это показывал всем. Его знали все, потому от этого была выгода, но никто бы не плакал на его похоронах.
В этом они очень похожи с Пен – два брошенных ребёнка, которые немного по-разному стараются получить внимание, признание и тепло.
И это неоднозначное одиночество замечали родители. Тим общался со всеми, однако, не звал к себе, не говоря уже о каких-то вечеринках. Он ценил свое пространство, где мог быть собой. Даже с первой девушкой отношения не удались из-за его нежении открываться и при том влюблённости.
И когда его отвезли на очередное МРТ головы, он остался один ждать результат – родители опять смылись на работу. От скуки он завязал разговор с другой ожидающей женщиной примерно возраста его матери. Он видел её где-то, но не помнил где. Она была довольно высокой, даже выше Тима, который был едва не 6 футов, с бледной тонкой кожей, темными волнистыми волосами и орлиным носом, тоже как у Тима, в темных одеждах и каким-то удручающим лицом. Рид начал болтать о плохом кофе, а потом переключился на обсуждение «Сопрано», которое крутили на телике. Женщина как-то покосилась на него, оценивания, всё же влившись в беседу -она тоже хорошо разбиралась в кино и ценила нефильтрованный кофе.
Позже оказалось, что она тоже работала в больнице, являлась глав врачом, и наверняка Тим узнал её по общим фото. Они обменялись контактами и продолжили общаться, временами видясь в больнице и через пару месяцев Тим охотно звал её домой, выпить кофе, как и она его. Она понимала Тима- тоже синдром отличника, тоже страх сближения из-за травмы отверженности. Её звали Агатой Шпиро. Меломанка, ни разу не была жената, перевелась из Нью-Йорка, для более тихой жизни, разбиралась в садоводстве, культуре, картинах в особенности. Её манеры походили на одновременную властность и наигранную робость Пен, будто она не специально играла роковую женщину. Только У Пенни это получалось виртуознее и нежнее. Было в Агате что-то грубоватое и более едкий запах крови от волка, прятавшегося под шкурой овцы. В Пен царило больше чего-то божественного, за счет чего все черты её становились какими-то... неприкасаемыми. Как у неё так получалось?
У Тима с Агатой была в любой момент тема для разговора, пусть у них была разница в 21 год – они посвящали друг друга в круг своих сплетен, событий, развлечений и хобби. Так парочка стремительно раскрывалась, не боясь обсуждать любую сферу жизни, давать советы, доверять. Родители относиль к этому вроде и нормально, хоть и с легким удивлением. Они слишком тонули в бесконечной работе, чтобы обратиь особое внимание на этих двоих, внутри не признаваясь, что им особо интереса для того нет, да и Агата пользовалась хорошей славой, тоже была еврейкой. Почему бы и нет, они уже взрослые люди.
Так общение этих двоих длилость с полгода. Неторопливо Тима вновь стало посещать такое чувство, как влюблённость к человеку. А оно отличается сниженной внимательностью к неустраивающим нас сигналам, словно мы в каком-то трансе. Ну или же, с биологической стороны, прояляется влияние естественной наркоты. Для Рида было достаточно свежо, что это проявилось именно к человеку. В здоровой форме.
В то же время была крохотный звоночек, а скорее пунктик, заключающайся в том, что Агата черезвычайно много говорила об интиме в целом, от чего Тим уставал и просил сбавить обороты, что помогало на ограниченное время, а за счет вины, диссонанса, что он говорит с ровестницей своих родителей о таком, придирается, не решался постоянно повторять свои просьбы. Кроме сего, ему мерещилось, что она давала ему какие-то намеки и подтексты, на которые он праведно боялся отвечать.
Таким образом, Агата однажды позвала Тима к себе в пятницу после уроков - выпить айриш (кофе с эксперессо, взбитыми сливками и виски), заодно послушать новые пластинки, которые пришли к ней с Озона. И сперва они и в правду пили кофе, которое понравилось Тиму, и слушали пластинки нового альбома , смеясь. Потом Агата стала говорить что-то про беззащитность Тима, что он очень милый и «сладенький», что родители уделяют ему мало внимания, что у него не было физического опыта девушкой, что он такой осмысленный, даже для взрослого человека, а далее мягко, лелейно шептала о каких-то пошлостях, не поддаваясь шутливым попыткам Тима переключить тему разговора. Тогда он тихо запаниковал, но Агата не поддавалась и на более серьёзные его попытки прекратить и сказать, к чему она клонет, хоть сам прекрасно понимал, не вынося на поверхность эти два слова. У него перехватило дыхание и он не знал, что делать, если тебя совращает подруга, старше тебя и слово «нет» не действует. А тем временем, Агата упорно шла к своей цели. Она продолжала говорить и говорить над самым ухом, до того момента, когда вовсе не укусила его, облизнув, обжигая горячим дыханием. То ли Тиму подмешали анастезии, от чего ему становилось трудно состредоточиться, чтобы голова прекратила кружиться, как на смертельной карусели, то ли стресс и шок дал о себе знать в таком свете. В любом случае, ему было страшно сопротивляться не потому что Агата была сильнее физически и трезвее, а потому что стоял барьер на удары женщины, котораякрепко овила тебя когтистымируками, уж тем более, которая старше. Это непозволительно, это нельзя, нельзя, нельзя...
Он ощущал себя как на операции или в эротическом сне, на утро после которого раскалывается башка. Но в отличие от сна, он не мог забыть сжигающие поцелуи, словно раскаленого железа, сковывающуу растерянность, смущение, скользкие пальцы, детские обрывки собствкенных нескончаемых просьб остановиться, обволакивающую мягкость и оргазм, походивший на взрыв мигрени, унизительные слезы. Это было так глупо, так глупо и тупо. Агата успокаивала его, посмеивалась, обнимала, ласкала, но Тим чувствовал это так, будто его совращает Минерва. Это не было приятно, это было в полном смысле чудовищно.
Он сбежал в ванную от этого, борясь с мнением: « Как же так, она же тебе очень нравилась. Что не так? Почему так плохо?» и пустотой, которая на самом деле была болью, словно из груди мучительно вырвали укоренившееся растение, жасминовый куст, вот-вот распускающий белоснежные первые цветы.
После этого он разорвал общение с ней, сказал родителям, что она- слишком много лжет. Они бы не восприняли то происшествие. Может, только бы сказали, что интересный первый опыт и он же и так был не дружеских к ней чувств, к чему тогда эта драма?
И Тим остался со своей болью один. Никто бы его не понял, а лишние слухи ему не сдались. Наверное, до колледжа лишь он раз поговорил об этом с кем-то – молодая школьная психологиня, приевхавшая на практику, с уверениями, что рассказанные у неё проблемы не будут озвучанны нигде более, чем в её кабине между учеником и ей. К тому моменту Тим прожил с той травмой около 8 месяцев, родители пока не застукали Гомо, и ему было жизненно необходимо выговориться вживую, а не на бумаге или в анонимном чате.
До того, как он пришел, к той девушке долетали приятные рецензии, рассуждения и треп о нём, ведь иначе нельзя было объяснить её обескураженность от одной фразы, сказанной им, как только он сел. Видя это, Тим уже порвался уйти из некомфортного молчания, немого удивления, приговаривая, что это была его выдумка, шутка, однако на нём было четко написано, что он на грани срыва. Психологиня остановила его, усадила обратно и тот поведал ей все детали, не нуждаясь в дополнительных вопросах. Пока он говорил, с его спины словно свалилась какая-то часть горы переживаний, он обесценил эту травму. Ты все преувеличиваешь, Тим, ты гипербализируешь проблему и дураком ходишь с ней, как с писанной торбой. По итогу та девушка говорила что-то про принятие, что бы Тим рассказал все родителям, ещё пришёл к ней и проделал упражнение, суть которого заключалась в том, чтобы рассказать историю наоборот, сделав так, что ты в неё не попадаешь, а выбираешься. На том те и разошлись. Упражнение ушло в небытие. Практикантка обо всем промолчала и через месяц уже перевелась.
Но Тим уже выбрал свою стратегию и уверенно скатывался по ней почти 8 лет.
И только сейчас до него дошло, что он убивает себя. Да и складывалось такое впечатление, что он так делал лет с 12– каждый его шаг был саморазрушителен, разве он не упивался красотой боли, когда ныл самаму себе, что родители его не слышат, что сверсникам всё равно на него, а он лишь их толпой пытается не поехать с ума, что он совершил убийство и потакает насильника, охотника на молодых девочек? А для чего? Все же люди делают что-то лишь ради себя, следовательно, всё просто по-разному любят себя. Психотерапевт из психушки бы сказал, что так Тим давал себе любовь по привычной схеме : смесь жалости, восхищения собой, как он с детства привык, где в такой схеме Гомо- закономерный выход «запрещённых» эмоций и побуждений, которые не полагались идеальному мальчику, гордости семьи, школы и очень взрослому человеку. Это: агрессия, циничность, переменчивость, мизагиния, прямолинейность и другие формы поведения, при котором бы ненависть от него и окружающих была обращена к нему. И толчком стало изнасилование, в котором Тим всецело привык винить себя, что он позволил этому произойти, расстерялся, поддался и не обратился. Оттуда и исходит причина первого убийства – оттолкнуть нового знакомого, который имел шансы на сближение, как Агата, настолько радикальным образом, чтобы попутно выпустить всех своих демонов, желания и наплевательства на социальные нормы. И тут судьба сыграла зверскую шутку с ним – Брайн тоже оказался шизанутым маньяком, который буквально помог закопать трупы. Шутка оказалась доброй, раз они ещё дружат и живы.
Так что из этого получается? Все же... надо прекратить гробить жизнь и завязать. Не зря же ты сейчас ведёшь себя как ненужный комок глины – тебе плохо, что ты начал об этом снова думать, а не закрывать этот секрет даже для себя. Хотя, не то что плохо, а эти мысли слишком много сил высасывают из тебя и ты нытьем приободряешься. С этим мы разобрались. А как обычно завязывают? Признают зависимость и работают с причиной. В чем причина? Не признание семьи, которая была холодна и поставила жёсткие рамки, а так же изнасилование, верно? Да, все сходится.
Тим поднял глаза и осмотрелся. Он забился в угол своей комнаты, светало. Уже рассвет. А он не спал. Боже, сейчас шестой час утра. У него случилось дежавю.
В голове проблескнули идеи, как решить свои вопросы.