Глава 41
Тим склонился у окна, пустым взглядом следя за унылом пейзажем. Чёрное «Рено» скакало по бугристой дороге, не выравненной после недавних дождей, поднимая за собой столб пыли, наводящим зловещую поволоку.
Парню было 17 лет. Высокий, мертвенно-бледный, с небольшими бакенбардами и нескрываемыми синяками от патологических проблем с полноценным сном, волной лежащих жестких волос, дающей отсылкой на манеру мужских причёсок из 80-х, и непонятно почему, но веяло от этого мальчишки чем-то странным. Как от призрака из другой вселенной, пришедший сказать что-то. С того времени у него появились первые морщины, мелкие шрамы, более выразительные скулы, заметно померкли глаза и усугубились проблемы с общением, в прочем, теперь его фотки в интстрагамме получают в тысячи раз больше лайков, а вайп проблем с головой приобрел более выдерженный привкус драмы...
-Тимми, чего молчишь? – отозвалось ласковое мурлыканье.
-А что я обязан вам говорить? – сухо ответил он.
-Тим, не порть настроение, из-за тебя же едем, нам это не нужно.
-Мне тоже, хватит мной прикрывать ваши оплошности! Я просил вас в октябре ехать чёрт пойми куда на пикник, когда моё будущее на не, под вопросом?! – плохо сдерживая ненависть поинтересовался он. Его распирало чтобы не попросить их остановить машину и идти домой, слушая оппенинги из «Наруто». Эх, мечтать не вредно, а так бы подышать свежим воздухом, уж больно душно с дорогими людьми, уж больно дорого покупать их заботу и оказывается, не так нужно.
-У тебя тревожная депрессия и раздвоение личности, что может быть хуже этого?...
-Ну не знаю, может мучительная смерть, вот я это теперь знаю по опыту, спасибо, пап. Вы вместо таблеток поздно пытаеесь перекрыть проблемы «вниманием»?
-Тимми, не груби. Мы только покажем тебе красивое местечко и поедим. Помню, мы ездили туда в последний раз, когда ты был ребенком, совсем карапузом, тогда тебе нравилось там.
-А тогда тоже был поздний октябрь? И чем я был занят? Ем землю? Ну ясно, ахах, гомо явно захочет вновь наесться ей!
Ему было невыносимо от них. То есть, они в последний раз уделяли ему время, когда он был почти младенцем? Да? Да?! ДА! Это насколько надо не знать собственного ребенка и забить на него, чтобы вести его на то место, где ему весело было лет 12 минимум назад, а то и все 15! Спасибо что додумались не идти в семейное кафе с аниматронниками.
Нет, я знаю, о чём вы ещё подумали, но он бы так не грубил им, однако из-за последних событий не мог больше сдерживать потоки желчи: две недели назад его забрали из псих-больницы после неудачного побега. Упекли его туда два с половиной месяца назад, испугавшись перевоплощений, подобно оборотню, когда через день ближе к ночи их сын менял голос, манеры, походку, представляясь Гомо которому 47 лет. Крепкий кулак отца не мог часами привести назад Тима, что ввело всех в стресс с паникой. Представьте себе картину маслом, как парень лежит на полу, под отцом, с кровью на лице и продолжает сипло хрипеть, что он-Гомо, что он- не их сын, моля, чтобы его прекратили избивать, издевательски посмеиваясь и скалясь как гиена. И это в тишине и лунном свете. Жуть как из книжки Кинга.
Днём, собственнно, таких перемен не происходило, да и сам Тим не понимал, сколько вообще он становился Гомо, пока его не поймали. Он не знал, что он творит, пока является Гомо, не имея возможности на контроль, что вводило в парайю и его, но признаться кому-то он не мог не хотел, потому что никто бы его не понял, не воспринял вопрос. Утому же, Тим знал, с чего возник Гомо, но это звучало как сюр, над которым он угарал на очередных вечеринках или под травкой со школьными приятелями.
Касаемо другого диагноза, тревожно-депрессивного расстройства, то это продолжительная ситуация. В 12 лет при прохождении осмотра врачей, в том числе и психолога, ему выявили хроническую детскую депрессию. Родители давали ему антидепрессанты какое-то время, но потом, то ли считая этот вердикт врача надутым и позорным, то ли сделав вывод, что состояние Тима стабильно-хорошее, прекратили давать ему таблетки, отказавшись от услуг психолога для решения «несуществующей» проблемы, но это было роковой ошибкой. Все и так знают мир при депрессии. Он не очарователен, он не выразителен и не загадочен, подобно неизвестной с картины Крамского. Это когда ты будто видишь мир в черных цветах, особенно когда ты ребёнок, это когда твоя жизнь превращается в поход по тунелю, где нет света в конце, это когда ты не хочешь ничего и твоё пробуждение начинается с мыслей о виселице, как у заключенного камеры смертников. Это когда твоя голова невероятно тяжела, еда стала одинаковой, и ничего, ничего не имеет смысла, а при мыслях, которые живут в тебе, о том, что придется идти в школу, разговарвать с родителями, ещё пуще хочется залечь в свой черный тунель, пока тебе не становится по барабану. Это и есть тоска. Но было нечто, что держало его. Неосознанное желание родительской похвалы. Он не делал ничего, кроме того, что они были довольны, он ел, потому они говорили ему есть и хвалили его, если он больше обычного ел, он приносил лучшие оценки, что никто не смел сравнивать его, он не рассказывал им ничего, чтобы не расстраивать их, за что те навсегда на лоб приклеили клеймо шизанутого чудика, который не может нормально говорить со сверсниками. Если бы он рассказал им о состоянии сам раньше, они бы всё равно пропустили всё мимо ушей, а он старался поговорить о том, что в школе его гнобят, что он чувствует себя не очень, но в ответ получал обесценивание или тишину непроницаемости – родители заняты другим, заняты спасением других людей, которым их внимание боллее необходимо, жизненно необходимо.
Но время шло, становилось заметно, что Тим постоянно в печали и по сему семья совершила переезд. Мрачный слишком большой дом и обстановка негативно влияют на него, может там проблемы в школе и нелишне начать новую жизнь. Таким образом они переехали в Северную Коралину по выгодным предложениям работадателей. Новая обстановка и в правду больше пришлась по вкусу мальчику. Что-то в момент грузки вещей перещекнуло в нём, от чего у него созрела мысль, что «хандрить» - это очень плохо, что тогда к тебе никто не потянется, что тогда тебя не полюбят, что печаль не нужна никому. Даже тебе. На свежем месте и в праду было за что ему зацепиться и чем отвлечья от самокопаний: занятное домашнее собрание книг, магнитафон с коллекцией винила, уют с холмами как в заставке Виндовса, да и в принципе здешние места были под стать духу романтизма. А ещё в том доме ему выделили целую комнату под занятие ароматами, закупив спирт, набор духов для «органа», баночки для смешивании и прочее, таким жестом поддержав его увлечение парфюмерией. Тим резво подключился к урокам, к литературе, к книгам, к обществу, изливая переживания в подушку ночью, а мысли по артхаусному кино, литературе и даллее по списку в дневник.
Его состояние стало получше, но не прошло полностью, переливаясь, как закатное небо, неизведанными раньше красками. Мир и в правду оказался удивителен, за что он ощущал себя должником перед родителями, всячески стремясь им это оплатить. Никаких неудовлетворительный оценок, редкое посещение вечеринок, просмотр старых, но от этого не менее прекрасных, фильмов прошлого века, томы русской и не только классики частично ради того, что родители могли сказать на светском рауде, что их сын – начитанный эрудит, одобрение учителей, приятельские отношения со всеми одноклассниками, где в общей компании он выполнял роль шута при королях. Он часто испытывал меланхолию, переводя её в вдохновение для аромата, просмотра фильма Тарковского, философское изречение или попросту затыкал общением ни о чём и о всём, смотря с кем говорил. Всё казалось нормальным, идя по мысленному сценарию- вспышки влюблённости, ночёвки, опустошённость, сплетни, срывы на безпросветные депрессивные эпизоды, как и ожидалось. Когда у одиночества не было времени, то оно накатывало во сне, во время холодных объятий с матерью, за ежедневным семейным ужином, после праздника, когда он оставался один в спящем доме с недопитой бутылкой яблочного виски. Зато всё стабильно.
Однако план вышел из-под контроля.
На него незаметно напала ненасытная бессоница, бывали случаи лунатизма, покалывания в сердце. Тим до последнего отодвигал жалобы матери на это, а когда решился, то она отмахнулась от них, дав ему глицирин. Но он был как пшик из пульверезатора на пожар, в больницу обратились только после случая, когда отец вышел выпить воды в пять утра и увидел сына, сидящего на полу в позе лотоса, оперев голову о руку. Так как Тим не отвечал, то отец брызнул ему в лицо воды, опешив, что Тим всерьёз спал. Как одержимый демоном персонаж из ужастиков, стрёмное зрелище. На утро его ждал полный осмотр. Тогда Тиму было 14. Ничего, за чтобы можно было зацепиться показателями, но диагноз психолога показал, что состояние парня повернуло в другое русло и проблемы с самочувствием могут быть психо-соматическим последствием непрошедшей депрессии, как часто происходит при замыкании переживаний с неудовлетворённостью от жизни. В смешанных чувствах родители стали давать ему таблетки, которые почти не помогали, и непереодически водили его к «мозгоправу». От потерянности в данной сиутации, в переосмыслении последствий, поиске ошибок, они не ругали его, не запрещали бродить по дому ночью, поощряя почти взаимодействия с социумом, например, не запрещая выходить на вечеринки и возращаться, когда тот считал нужным. И Тим радостно этим пользовался.
Он спал по три часа в сутка, ночами бегая на тусовки, к девушке, встречи с друзьями или же напролёт читал, изучал музыку и прочее, решив запечатлить свой опыт неоднозначного образа жизни в рукописи на 450 страниц под названием «Трип под куплом». А ещё тогда он начал курить и, по случаю, не отказывался от травки, солей, оппиатов, но к последнему он притрагивался редко, боясь что если узнают родители.
А дальше вы знаете.
Испуганные и растерянные родители упекли его в частную лечебницу, не поддавшись на сокрушительную истерику, манипуляции, как молитву перед существом с того света твердя, что от этого Тим выздоровеет и поступление в университет подождет его совершеннолетия. Примерно в то же время у них возникло разногласие, что Тим отказался поступать на химика становиться парфюмером, хоть те успели подобрать им знакомую, которая была директором по парфюмерному отделу Диора, но её запахи ему не зашли и он удумал поступать на сценариста, что и сделал виртуально. Его приняли в большстве престижных мест, но родители оказывались это принимать, за каждым ужином поднимая тему стажировки к их знакомой, документах в хим колледж, не слыша протестов сына.
Непримечательное здание на вершине горного серпантина в какой-то жопе мира, чтобы никто точно не смог сбежать назад. Как монастырь в «Мцыри». Когда Тим завидел его с заднего сидения, он окончательно смирился со своей судьбой и прекратил колотить сиденья впереди, отстегнуть ремень и открыть дверь. Вот конец пути в тоннеле?
Меньше полгода до 18-летия, а там уже главное не подписать документы о передаче опекунства родителям и не косячить, чтобы это не сделали за тебя.
Но, по правде говоря, то место было куда милее монашеской кельи, хоть ограничей было много, одежды у пациентов были одинаковы, да и атмосфера как в проеме жизни и смерти.
Белые свободные штаны с футболкой, а для Тима разрешали так же одевать свитера и кофты, как не особо проблемному и не суицидальному пациенту. Хорошие питание, разрешение на кое-какие безобидные книги, мангу, крики по ночам и днём как на скотобойне, решетка на окнах, своя комната с прикрепленной медсестрой, навещающей каждые 2 часа с 7 до 9 вечера и ночью каждые 3. Арт-терапия, физиотерапия то на боевой самбе, то на плаванье, йога, ежедневные консультации с психотерапевтом и еженедельные к психиатру. В той психушке были исключительно люди от 12 до 21 года, было много больных шизофренией, депрессией, но Тим не проявлял к ним интерес, помогал, когда просили младшие, но и только, а до групповой психотерапии не дотянул. Было прекрасное теплое лето, от чего покойная атмосфера била и не сводила с ума так сильно, лишь пение птиц с внутренним двориком разводили несусветную серую массу дней проведённых здесь. Он любил лежать прямо под деревьями и рисовать, читать или смотреть в одну точку, хотя делать что-то ему было жизненно необходимо, дабы отвлечься от желания покурить.
Хотя трасверезаторы клонили его в сон, спал он не больше 5 часов в день, болтая с медсестрами на ночной смене, беды с башкой не уменьшались. Что-то вообще шло не по каким планам с его состоянием. Когда он спал, он мог превращаться в Гомо и постфактум стал определять это по томному ощущению в груди, которое чем-то сродни смятению и ли зарождающей влюблённости. Врачи сказали, что это- странно, но попросили предупреждать медсестру, что он может переменить личность, чтобы она ослеживала точность таких предсказаний. Были ещё галлюцинации в виде звенящих отголосков, неприлично высокие человеские тени, красный огонёк пульта вызова мог превращаться в пламя свечи. От этого он глотал 6 таблеток в день, которые не сглаживали глюков. Список болезней менялся то нашизофрению, то на биполярное расстройство, то на биполярную депрессию, пока всё не вернулось к дистимии запущенной стадии поверхх раздвоения. Тиму казалось, что он- в сериале. Все было слишком не реальным, в его голове играла музыка и в нём будоражилрсь неназнание будущего. Своеобразное время. Он ярко откликался на подколы и распросы молоденькой медсертры. От неё пахло сладкой помесью. Подобное похоже на Викторию Сикрет, она обладала довольно нежными чертами личика и её приходилось недолго уламывать на разговоры о том, как ведёт себя Гомо. Ещё именно она приносила ему пачку сигарет на неделю, по изощрённой цепи действий за чтополучала лишнюю сотню.
Родители не навещали, только давали подачки. Они же передали ему, вероятно, чтобы загладить вину, телефон по его просьбе нарушая устав больницы.
Но через полтора месяца госпиталиции Тима эта медстестра взяла себе отпуск и его стала опекать другая женщина, которая чопорно относилась к его шуткам, не поддавалась распросам и которая при случае просто могла настучать на него, а из-за отсутствия дружеского общения Тим почувствовал себя безъисходней, Гомо пошёл в наступительную, его застукали за прочтением порнухи на секретном телефоне, в общем, жизнь подпортилась и врачи стали почти прямо шантажировать, что если он не станет заводить новых знакомств среди больных, а не углубляться в книги, то эти книги ему запретят, как и прочие привелегии.
Такое себе. Особенно, учитывая то, что его без сигарет медсестры жестко ломало.
Тим очень грубо оскорбил своего психотерапевта монологом искуссных замечаний по поводу его гомосексуальных наклонностей и переносных реакций на Тима, и устроил бунт в виде молчания со всем персоналом, то есть, со всеми. У дальних могучих клёнов под негреющим осенним солнцем паранойя снижалась. Почему-то. Он не уследил, как стал мятежно размышлять о побеге поверх чтения «Ночной смены» Кинга. Все мысли сводились к тому, что от психушки не было пользы, что больничные порядки усугубили его положение, что ему мерещатся люди, вещи, что раздвоение прогрессирут и лучше не станет, но родителем фиолетово. Тем более, чёрт, он ведь торчал в психушке. Примут ли его после такого момента куда он хочет, как отнесутся окружающее к словам, что он торчал в псих-лечебницы из-за смеси тревоги, депресиии развоения личности? Если ли у него будущее после такого? Кому он сдался больным? Всё плохо, зачем теперь сдерживаться? Чем бы не подышать хоть пять минут свободой? Может от такой выходки его даже отправят домой, а там он уже проманипулирует родителями на все 100, отомстит. Они не уважали его, когда он был хорошим мальчиком, не приносил проблем, значит, пока сменить стратегию.
Что же, звучит как план.
«Бежать» - глухим словом засело в его мозгу эта простая идея.
Так в один, может из последних, относительно теплых осенних дней, когда была пятница и время перед полдником- тогда мало кто выходил на улицу, в ожидании чая со сладким, Тим торчал у своего знакомого дерева, спокойно поглядывая в окно напротив него- малений иллюминатор на вернем третем этаже склада с лекарствами, но было пустынно. Убедившись в этом факте, парень захлопнул книгу, оставив её в ворохе листьев и полез, цепляясь, царапаясь о мелкие сучки и грубую кору, но ему было даже весело. Мысленная перемоткабодрой нарезки его исчезающих кед с белыми больничными штанами поднимало настроение. Так хорошо знакомый когда-то адреналин, накопленный за этот месяц, взрывал голову чередой картин, где за ним уже бегут по кафельным коридорам, а врачи подпрыгивают у окна, чтобы посмотреть, шумы на фоне подтверждали это, но, логика разрушила эти иррациональные страхи и он лез, его дыхание сбивалось, ноги подламывались, появлялся озноб, черные точки, которые казались палеменем, сжирающим картинку открывающегося ему вида лесов и холмов, через глаза, а если он отлючится на дереве? Бред, бред, бред, ты же бегаешь, хорошо боролся в спарингах с другими, прекрати, прекрати. Прекрати. Прекрати. Прекрати.
Он взабрался на удобную верхушку, переводя дыхание и осматривая из-под падающих личтьев, идет ли кто или смотрит за ним. Но никого не было. Никого. Абсолютно всем поебать. Парень облегченно восстанавливал дыхание, закрыв глаза. Ухх, прям как дед, теперь пока бояться панички. И рассмеялся несмешным мыслям. Гулял прохладный ветер, терявшиеся среди кроны, синтетическая кофта с начесом не особо спасала, но эти дуновения только успокаивали Тима.
Там, за больницей было потрясающе красиво. Клены, ливственницы, березы охватились золочённым пожаром, кто-то едва а кто-то успел на полную мощь, осыпая сочную траву и поля цветов ненужными листьями. Далее Тим глянул вниз, под стену. Десятя футов, кусты каштана, жасмина и линия проволки на стене, что полной ступлёй не опереться на неё. В голове даже не появилось вопроса, реально ли это ему надо. Внутри играли twenty one pilots. Он встал перед проволкой на носочкии и недолго думая спрыгнул вниз, обзаведясь очередными царапинами и ушибом копчика, левая рука задела колючки, одежда в следах от травы, чуть крови, но глаза его разгорались блеском и даже возникла туповатая улыбка, то ли маньяка то ли влюблённого, но зачастую они неотличимы.
Чертыхнувшись, безумец вылез из травянистого плена, с захошими цветами тысячелистка в волосах, под удар витка посуревшего ветра. Кофта осталась в помятом кусту. Очуметь, что за чудо на крыльях страхует его?! Как это изначально провальный план ещё не обломался?! Хах, его ангел хуже Люцифера, раз помогает ему, и, впрочем, жаловаться грех.
Нет людей. Недалеко от дороги был срыв на камни. Пусто. Никого.
Тим вышел на середину проезда для машин, оглядываясь вокруг, щурясь от то исчезающих, то вновь появляющихся из облаков лучах солнца, как потрясающе. Леса, поля, столбы элекропередачи захватывали дух с высоты. Бездонное небо.
Рид медленно поплёлся вниз, кружась, спотыкаясь и думая о своём, пытаясь навсегда вырезать в памяти эти секунды.
«У меня есть секреты, я не знаю, могу ли я вам рассказать...»
От глотка ностальгии шарахнуло всё тело, что могло показаться, будто его ударили электрошоком. Невидимая дверка ларца с ворохом противных истин, мыслей, догадок и желаний слетела с петель и по сознанию расплылись едкие смешки, сожаления и невыносимое накатывающе, как чувство перед эякуляцией, мысль что жизнь- бессмысленна, и он в ней один.
Один.
Нет, нет, нет, нет, вернись назад, назад, черт, нет, всё ведь так хорошо начиналось! В легких катастрофически не хватало воздуха, вокруг – ни единой души. Ни единой!
Тим, почему ты хочешь закрыть свои скелеты назад? Больно признавать, что ты не сиожешь добибься родительской любви, насколько бы хорошим или плохим ты не был, ты всё равно абсолютно один, ты один переживешь потери, любовь, смерть, один, потому что ты не тот, за кем идут, с кем остаются, с шизиками не остаются.
Прекрати, стоп, стоп, стоп слово!
Тим лёг на асфальт, минут пять очищая мозги, как компьютер память от засоряющих файлов, затыкая вопль головы здравыми рассуждениями. Да, смысла нет, но для тебя он в том, чтобы наслаждаться. В самом деле. Любят и мудаков, значит, ты не останешься один, если сам не захочешь, как и все, ляжешь в могилу без спутника, но какая разница мёртвому? Любого полюбят, тебя и подавно, но умеешь ли любить?... Просто прекрати уже претворяться другим, хватит, ты не лучшая версия себя и никогда её не станешь, давай хотя бы постараемся больше не лгать себе.
В карих глазах отражались плывшие облака. Внезапно стало так легко, как после разрядки или резкой, спокойной смерти. Вообще ничего не имеет смысла, и от этого так просто жить. Не правда ли?
Щелкнул переключатель:
У меня есть вещи, чтобы показать, что никто никогда не видел
У меня есть привычки, от которых трудно избавиться
Я клянусь каждое утро, когда просыпаюсь
Сегодня день, когда я буду чист.
В нём невольно восстал приступ рвения неведомо куда, зачем к чему и к чему это его привёдет. Лишь срочно двигаться, бежать, чтобы испустить поток прорвавшихся эмоцией и позывов. И он поддался этому потоку.
Вскоре он гнал галопом лошади. Где-то взвизгнул внутренний звоночек, что тот случаем может разбить морду, но это заглушилось: «Я не могу оставаться таким, но я молюсь, чтобы ничего не изменилось». Ветер бил, а тело продолжало нестись под песню в голове, в горле застрял ком, а в стороны летели слезы с глаз и странные звуки, вроде воя, ещё немного и из глотки вот-вот сорвался бы крик. Крик счастья и отчаянья. В его голове вихрем пронеслась мысль, что ему окончательно теперь не обязательно быть хорошим- его никогда больше не будут считать таковым, если только не уедет куда-нибудь в Индию помогать голодным детям и одновременно не будет практикующим нейро-хирургом, как мама. Хотя даже тогда какая-нибудь тётушка из Иерусалима ли бы припомнила его раздвоение и психушку. Психушку.
Его спина ещё сильнее выпрямилась от пропавшего груза, к которому, казалось бы, он привык. Привык настоолько, что превратился в горбуна.
Летя кометой, ноги совсем скосило, но он нервно смеялся, задыхаясь. Оказывается, покоем тоже можно захлебнуться, сколько можно было, эти пятнадцать минут помогли ему больше, чем лето в этой грёбанной больничке.
Он задыхался, колола печень, но не мог прекратить смешки, напевая:
Словно я застрял между шестеренками сломанной машины.
Я горю и я замёрз.
Интересно, сегодня ли день, когда я буду чист?
Мир никогда не вернется к тому, что было.
Это просто не то, что делает мир.
Я держусь, когда начинается вращение.
У меня крепкие и бескровные костяшки пальцев, я держусь.
Потому что у меня есть мечты, которые могут не осуществиться.
На моем фасаде трещины, между которыми я могу упасть.
У меня есть фотографии в ящике комода, я шепчу в дверь спальни.
Сегодня день, когда я буду чист.
А потом засмеялся. Совершенно зверски и нечеловечно, это краем сверкнула его теневая сторона. Не личность.
Служебный персонал нашёл и привел его назад в больницу через 20 минут. Тим лежал в кусте жасмина и пытался уснуть. На следующий день родители его забрали.
Последующий месяц он играл с ним в игнорирование их слов, даже не скандаля, что ему запрещалось вне дома видеться с приятелями и работать. Тот ударился в прочтение книг, совершенствование сценария и подбирал время и обстоятельства, чтобы вырваться из их гнезда, отсылая документы в колледжи, готовясь проходить курсы, семинарии дни открытых дверей, жить полноценной жизнью и готовиться к поступлению. И самооценка восставала из мёртвых. Гомо усмирялся, потому что тим азрешил открыть всё плохое в себе окружающим.
Тем временем пейзаж за окном превратился в степь с пожухшей травой и саженцами футов 6, впитывающих выхлопные газы от дороги.
-Разве вы не говорили про лес? – недовольно, но сам спросил Тим.
-Он рядом с тем местом, да, а здесь – зона человека- лелейно заговорила мать. Тим промычал, в знак того, что он услышал и прилёг на заднем сидении. Скоро Хеллуин. Вот бы встерить цирк уродов по пути и случайно влипнуть в события хоррора. Эх, влажные мечты...
Он задремал под шушуканье предков спереди.
Когда едва глубокий сон подхватил своего приемника наруки и только начал уносить куда-то дальше от машины, пассивной агрессии и прозрения, «Рено» остановилось, послышались хлопки дверей и багажника.
Темнел хмурый лес, в основном-ели с соснами, была расчищенна прямоугольная площадь, осаженная одинаковыми высокими соснами, похожими на столбы с клубами иголок под тенью, в середине площадки был грозный старый дуб, у корней которого были тротуарные ограждения и метталические сиденья со столом. В правой стороне, за нарастающим туманом, виднелась старинная часовня на европейский лад, растворяющаяся череда вездесущих электропедач. Тем не менее, не это привлекло внимание Тима.
Прямо напротив этого то ли леса, то ли черт пойми чего, стоял шумящий парк развлечений. Розово-желто-голубые огоньки, краски, украшения, бкдто это место изначально было сделанно из зефира, но так понравилось какой-то фее, что она наколдовала версию в человечкий рост. Теплый свет средь пасмурного неба, песни шарманки, смех. «Джинни». Поп-корн, сахарная вата и жаренные арахис. Мыльные пузыри, шарики и дети с родителями. Выглядело как замкнутое видео с мирно крутящимся колесом-обозрения, служащим маятником для всех белых ворон. Оазис. Парень завис.
-Тим, проснись, ты не двеннадцатилетняя девочка! Как тебе это место?
-Это деревовведь не просто так, верно? – зевнул он, открывая банку с содовой, вместо: «Что это за хрень, мы реально тащились ради этого сюда?».
-Ага, ловко словил!
Тим поморщился. Отец принялся бодро вещать об местной байке про прах, патритизм и чудо, но сын его не слушал. Его вниманием вновь всецело овладела «Джинни», на которую он бросал задумчивые взгляды. Атракционны и в правду выглядели сверхъестественно. Кошмарно и при том жизнеутверждающе. Всплыли песни the Weeknd, особенно «Чувствую уже скоро»:
«Скажи, что тебе по-настоящему нравится,
Детка, я могу не спешить
Нам не нужно ссориться,
Просто принимай это постепенно.
Я читаю твой взгляд,
Ведь он никогда не лжёт мне,
Я чувствую дрожь тела
И жар у тебя между ног...»
Пошлятина, не, не особо в тему.
Забавно вспоминать такую песню и веселые времена вечеринок в мае, августе, смотря на детсткий парк развлечений как из какой-нибудь качественной хоррор-игры или же инди анимаации. Хах, да ты романтик с кипой страхов.
Романтик, Тимми. И при всём- особенный, не приторный. Там где обитает скотское наслаждение соседствует подобающий страх, слышал о таком? Странно, что девчёнки этого не ценят, жаль, что ты ещё так молод ...
По коже прошёлся холод. Тим встрепенулся.
...Но ничего, с возрастом всё изменится. В том числе и ты. Интересно, каким ты будешь без этих юношеских настроений, жаркой потребности в любви...
Укололи неприятные воспоминания, но настроение всё же улучшилось.
-Мы конечно понимаем, что тобе насрать на нас, но прояви хоть какую-то заинтересованность, - угрюмо оборвал его отец. Тим, улыбаясь, повернулся к ним, от чего родителям стало заметнее неуютнее, если не страшнее.
-Извините, пытался понять, галюн ли этот парк, видимо, да.
-Хорош так шутить, Тимми, мы лишь хотим сблизиться с тобой.
-Зачем? До этого вы как-то обходились без этого.
Она что-то оправдывалась и злилась, что они обеспечивали его, зарабатывали на его учебу во Франции, а в последний год появились такие проблемы и бла-бла в том же обвинительном тоне, но Тим не мог опустить кончики рта вниз, выпивая ещё одну банку содовой, скрывая эту неуместную радость. А те, видимо, не хотели замечать того, что им было неприятно, впрочем, это семейное.
В конце концов Тима просто полили грязью, а отец стал рассуждать о своем последнем деле, где он защищал сынка популярного архитектора от обвинения в нападении сексуального характера на пьяную девушку, с которой он был знаком. Жертва не опознала его, но анализы генетических материалов указали на него, однако с помощью адвокатской зашиты его оправдали, лишь выплатили конпенсацию жертве. Оправдали адской смеси правды и неправды, выставив случай как «женское изнасилование», благо записи камер со спорным поведением девушки были на руку. Тиму было не по себе от этого дела, хотя отец часто защищал насильников. Вся семья потешалась над «женским изнасилованием», как над рогатым медведем из Хижины Чудес. В этот раз они заспорили о ценностях и том, кто виноват в той ситуации объективно. Мама логично гнала на парня, а отец оправдывал его, что девушка была откровенна одета, шла одна, до этого агрессивно флиртовала с ним, и налягая на это «флиртовала» почти уламал мамин аргумент, что любому мальчику с детства должны говорить значения слова «нет», которое жертва наверняка говорила ему, что, правда, доказать невозможно – в тёмной подворотне камер нет.
Тим испытывал с омерзением хохотнул, они реально между собой оправлывают этого ублюдка? Типа, виновата ли антилопа, что лев поймал её на водопое? Какой бред. Отец наверняка пытается в дискуссии убедить в первую очередь себя, совесть и закон, что девушка- виновата, но в любом случае, он сумел провернуть дело.
Как всё же потрясающе сила лжи, если тебе дано ей управлять.
-Ты чего сморщился Тимми?
-Скучно. Мы скоро поедем?
-Мы только приехали. Тебе разве не нравится тут?
-Смотреть на дерево очень увлекательное занятие, спору нет, конечно. Когда вы привозили меня сюда много лет назад, мне тоже было увлекательно сидеть с вами? Я понимаю почему. Я тогда не понимал, о чём вы разговариваете и какими подробностями операций делетесь.
-Не психуй...
-Я пока не начинал, всего лишь отвечаю на поставленный вопрос.
-Но это можно делать вежливо, а не так, будто мы –сволочи и ты тут ангелочек...
-Кидать собсветвенного сына насильно в псих-больницу, не посещать его и в качестве замывая грехов поздно налаживать конкакт очень вежливо? Очень правильно? Ну или же оправдывать урода тоже круто?
-Прекрати, Тим! Как твой язык посмел выплюнуть такое матери!? Ты ведь сам знаешь, что мы не желали зла, мы просто не знали, что делать. И с чего ты тут понтуешься своими праведными идеями, сам по ночам сбегал бухать с друзьями и на уроках сидел в чёрных очках, чтобы на парту не блевануть...
-Я бы сам протёр свою блевоту и не склонял кого-то бухать с собой. А как твой язык посмел сейчас, вне зала суда, обвинять девушку в изнасиловании?! Пап, если бы в тебя выстрелили, а прохожий говорил, что ты сам виноват, раз ходит без бронежилета- это окей?! В прочем, ты это объяснишь, как объяснил то, что вы хотя бы не удосужились спросить врача, можно ли приехать ко мне, спросить, как я себя чувствую или когда мне диагностировали депресию можно же было записать меня к детсткому специалисту, чтобы это точно не имела последствий в будущем?!!! Можно ведь было, но вы не сделали! Можно было начать замечать меня хотя бы два года назад, когда всё пошло по наклонной, можно было каждый день, а не раз в симестр спрашивать меня, как я себя чувствую и не шутить над этим?! Можно было?! Тогда с хрена вы это не сделали?!! Ах, да, я ведь умный мальчик, я понимаю, что не подлежит статусу идеальной семьи водить сына к психологу, он ведь нормальный, он ведь сильный, а так слухи могут пройтись, что он с шизой, да? Ну спасибо, зато теперь можно просто сбежать по старой схеме в новый город, верно? Какой вы сейчас присматривайте? Бостон, я прав? Прав! Я не глух. Расхлебывайте свои ошибки, а я в этом дерьме отказываюсь учавствовать и уж лучше обособлюсь в своём болоте печали, нежели стану ещё плескаться с вами в луже, пошли вы все к чертовой матери!
И соскочил из-за стола, направившись к парку развлечений. Его мутило от всего сказанного, ему казалось, что в любой момент его могут ударить за такие грубые слова, но его даже не остановили, когда он шёл. В одну секунду парню померещилась высокая тень позади колеса обозрения. Тонкая и человеская. Тима передёрнуло, но он уверенно шёл ко входу. В его кармане было 56 бакосов, это он знал точно, пофиг, печально только, что у него нет телефона, но он может попросить у кого-то, чтобы вызвать такси или даже подбросить до ближайшего города, ничего страшного.
Десятки источников запахов: чьи-то ванильные духи разной степени качества и дороговизны, пот, сладости, жаренная карамель, трава; множество слов, звуков, от которых он отвык и которые казались такими живыми и одновременно с тем, будто он зашёл на волшебным образом воссозданную мангу или типа того, было невероятно красиво, он отвык от жизни в сериале.
Тим невольно пошёл за сладким ароматом ваты. С чего это его тянет на сладости? Он оказался перед радужным киоском с ватой. Переливы огоньков, красивые надписи под наклоном, сплошь – розовый, галографические звёзды. На уровне глаз висела выбивающаяся из чарующей атомосферой табличка с человеком, весевшим около 150 кило, руками небрежно поедавший сахарную вату, а ниже гласил тест, предостерегающий, что чрезмерное употребление сахара способствует развитию проблем с вегето-сосудистой системой и может привести к сахарному диабету, в том числе и у детей. За прилавком зевнул парень, хитро сщурив один глаз. Он был примерно его сверсником, высокий, хорошо сложенный спортсмен с миндальными глазами и чем-то непривычным в лице. Было что-то скрытное, будто даже порочное, как в харизматичном демоне, за такое и цепляются хорошие девочки, стремившиеся пораньше вкусить запретные наслаждение, потонуть в них полностью, как во влажном облаке далеко от земли. Нелепый костюм лишь подчёркивал этот дисонанс. Парень ухмыльнулся, заметив беглый взгляд Тима по предупреждению.
-Хах, идеальное продвижение товара.
-Ага, особенно для деток с гипер-опекаемым мамашками, но забавно, что эти же мамашки жрут больше сахара чем в порции ваты со своим тостовым хлебом, газировкой и прочим в том духе. О, спасибо ещё за уважение к ожирению, которым страдает едва ли не большая часть Америки, - пробурчал Тим в ответ, хотя наверняка бы скромно промолчал, если бы был в привычном состоянии. Взгляды парней пересеклись. Да этот продавец балуется таблеточками. По Тиму прочитали презрение к людям, хандру и сильные травку с зарождение привыкания к Адаму.
Они цепнулись друг за друга взглядом, как это обычно происходит в фильмах о любви, процесс ведь похожий – вы видите в чужом родное, может то, что есть в вас или хотя бы отсывается отлогосками далекого взрыва. Даже плохое. А скорее – особенно.
-Свободная и непридвзятая Америка, ура, ура, ура- в пол-голоса произнёс незнакомец. Мы много не замечаем в потёмках закулистья, следя за сценой.
И эта было начало знакомства Тима с Брайном.
Почему он вспоминал это сейчас?
Ахах, ну может потому что Брайна как раз сейчас с ним не было, и, признайся, страшно, что он может позабыть о тебе, хоть он и не раз влюблялся, вот только почему так страхово в этот раз?
Для безопасности от случайного взлома и мало ли чего ещё Рид хранил основные запасы веществ не в общей квартире, а на первом этаже, в убогой гнилой квартирке старушки в миниатюрной тумбочке у кровати. Пол был просыревшим черт пойми из-за чего, но парня это не остановило пополниться и дощечки с хрустом обломились под ним. Собственно, так незамысловато он и оказался в куче барахла подвала. Зачем столько мусора, если есть чердак?
Но есть вопрос другого, более актуального план- на кой Тим просто не встанет? Уж больно красиво сложились, что он так живописно лежит. От такой живописности обстоятельств и рассуждений о смысле жизни мотивация, которая, вроде даже не существовала для него и до, вставать испарилась, как роса на летнем солнце. Или выгорела, если уж её не было. Но теперь сентементальная меланхолия вроде отходила. Через бледные лучи были видны кружившие вальс хлопья пыли. В углу попискивали крысы, которых Тим катастрофически боялся и до которых ему теперь не стало дела. Хотя нет, ему хотелось, чтобы они сгрызли его. Слишком уж много надо страдать, чтобы получать потом радость. Слишком много страдать в принципе...
К тому же, вокруг окончательно рассеилась отвлекающая пелена воспоминаний. Убого, что ещё сказать. Что выберешь? Опять жалеть себя или опять жалеть?.. Если ты книга, ты все равно сам не сможешь докопаться до истины лишь по обложке и некоторым из страниц. Дальше-то тебе вообще нечем гордиться, поэтому и нерешаешься вспомнить шальные ночи с побегами из чужих домов под кайфом с Брайном? Слабо вспомнить вырубки от передоза, синяки и шрамы от Брайна, пары в темных очках, слабо? Боишься признаться, что испытываешь омерзение прежде всего к себе, что ты ничего не достоин, что ты – существо, но не человек, да? Тебе так нравится оправдываться. Потому что иначе ты не умеешь, не умеешь давать себе же любовь, уважение и прочие громкие растиражированные слова? Тебе это ещё психолог 7 лет назад говорил? И что ты сделал? Попытался обособиться от родителей, начать самостоятельную жизнь, а тут... что тут? Ещё давай вали на Пана, на Брайна, на колледж, ты ведь часто так делаешь, но попробуй сказать себе, что ты и только ты виноват. Ты и только. Неужели Брайн виноват, что ты ему тогда ответил? Неужели Вешалка виноват, что появился Гомо, что ты перестал испытывать стыд за свои действия, что не обособился раньше и потому не дал выход личности, которая хотела грубить, кричать на другую половину за одиночество, крушить, бежать, страдать и веселиться? Кто в этом виноват?
Тим Рид.
Или как ты там себя называешь.
Парень зарыдал навзрыв, кашляя от пыли.
Ладно, даже презирать себя не хочется, дайте постараться снять ошейник отчанья и угрызений слезами. Авось, как говорят Пен с Брайном, Господь простит атеиста.
-Чернильница дома? – разразился насвистывающий окрик Брайна. Видимо, свидание прошло успешно, раз он называет его по кличке.
-Брайн, мать твою, Айзек как-там-тебя, прись ко мне! Срочно!!!
О Господи, ты сразу ангела шлёшь? Как просто решаются проблемы верой!
Под мантру сквернословия Тима Брайн вытянул друга из дыры и они отползли в другую комнату от неё. Брайн в ответ стебал его взевозможными кличками и парировал, что какой-то он лёгкий, чтобы пол под ним проломился – «не прыгай от счастья от таблеточек в следующий раз». У того не было сил отвечать похожими остроумиями. Друзья легли на ковер, восстанавливая дыхание.
-Спасибо, это было жутко, честно говоря.
-Ясно, да уж, ты плакал?
-Да.
-А с чего?
-Не знаю. Такая тоска напала, что жесть.
-Понятно. Это из-за Пен?
-Почему из-за неё?
-Мне вечно кажется, что ты ревнуешь меня к ней, что я стал меньше времени проводить с тобой, непревычно сильно увлекся её.
-Нееет, отнють нет.
-Точно?
-Точно, мы уже говорили об этом. Я- нет, не ревную, Гомо- вероятно, раз он нарывается на ссоры по этому поводу.
-Почему ты тогда конкретно плакал?
-Что 17-летняя версия меня презирала бы сегоднешнюю версию. Я тогда верил, что достигну величайших высот, что я – свободен и все впереди.
-Свобода- мнительна, а с зависимостями вроде наркоты ты сам управляешь. Тебе всего 24, а итоги подводят к 40, и то некоторые взлетают лишь в 60, и все лишь в твоих руках. Мы за пазухой дьявола, чего нам бояться? Смирись в конец-то и живи как угодно. Хочешь творить- перешагни апатию и твори, хочешь любить- решись и любить, мы даже свободней чем любой другой человек, только взгляни с другой стороны! Мы способны творить любую дичь и мы под защитой, мы можем не думать о деньгах, это ли не прекрасно?!
Тим немного помолчал.
-Прекрасно.