Экстра.
Взрослый мужчина, лет так сорока сидел на диване из тёмной кожи. Сквозь белые шторы, которые слегка развивались из-за ветра, исходящего из под приоткрытого окна, пробивались светлые утренние лучи солнца. В кулаке мужчина сжимал заточенный карандаш, кончик которого тот упрямо покусывал. Взгляд Альберта был усталым, как в принципе и у всех людей, которым уже перевалило за сорок два. Надоевшее тиканье часов ещё больше подливало масла в огонь.
Нога Стаховского нервно тряслась, пока другая рука придерживала небольшой, пожелтевший со временем, листок. На нём красовалась печальная, но с горящими глазами школьница. Тёмные волосы, забавные веснушки на щеках, чуть приоткрытые губы — это всё вызывало приятное чувство внутри Алика, наполненное ностальгией. Ему нравилось порой, когда он чувствует окончательную пустоту внутри себя, доставать этот старенький портрет и любоваться им, будто это лучшее его лучшее творение.
Пусть ему уже сорок два года, на кухне шумит жена, а в соседней комнате ребёнок собирается в школу, но Альберт всё равно будет чувствовать эту дыру, что прожигает его в самом центре груди. Сквозь неё давно сыщет ветер и кровь не стекает, а мужчине всё так же плохо. Неужели это последствия после того злорадного лагеря, где Стаховский почти потерял разум? Всё происходящее там казалось ему страшным сном, который он так старается забыть. Только Алик никогда не сможет забыть его первую любовь, что всегда заполняла эту дыру. Порой он задавал ей немые вопросы: "Как ты там? Ты осталась жить в Москве? Ты счастлива, в отличии от меня?"
А ещё больше мужчине нравилось закрывать глаза, сосредотачиваться на событиях прошлого и вспоминать всё с каждым появившемся кадром в голове. Альберт готов был заснуть и не просыпаться, лишь бы вновь ощутит её присутствие.
***
— Знаешь, Алик, — Маша наклонила голову и заглянула в глаза юноши, — Я вот думаю, а может мне на учителя пойти, как мама? Или вообще на инженера? Ты как думаешь, что мне больше пойдёт: строгая одежда или каска?
Алик улыбнулся, поглаживая пальцами тыльную сторону ладони конопатой. Он любил слушать её голос, чувствовать тепло, исходящее от неё. В мыслях Стаховского бушевал ураган и было сложно даже вымолвить слово, а когда это получалось, то парню было ужасно стыдно.
— Ты будешь моей натурщицей! — выпалил Альберт, сжимая в кулак зелёную траву. И прямо сейчас парень готов был дать себе пощёчину. Он заметил смущённый взгляд конопатой, от чего он ощущал ещё большую неловкость, — Если хочешь конечно же.
Стаховский уверенно улыбнулся, ожидая от обладательница веснушек ответной улыбки. Уголки губ Маши чуть поднялись вверх. В душе парень выдохнул, но понимал, что там напридумывала конопатая. Альберт взял Милатову за руку, наслаждаясь теплом её хрупкого человеческого тела. Это было нездоровой манией пиявца - греться об Маню. Лишь она ощущалась такой живой, словно птицы ранними утром.
— Если подумать... — раздался смущённый голос обладательнцы веснушек. Стаховский перевёл взгляд зелёно-голубых глаз на неё. Небо постепенно, почти на глазах окрашивалась в розовые оттенки. Алик засуетился. У них уже осталось так мало времени, так пока ещё и до корпусов дойдут!
Пальцы Маши осторожно сжали большую ладонь художника, а лицо девочки всё ближе и ближе приближалось к нему. Мёртвое сердце с каждым разом содрогалось, стоило ощутить вкус губ возлюбленной. Парню всегда хотелось растянуть каждый поцелуй, скользить пальцами по её талии, осторожно, совсем незаметно касаться бедра. В такие моменты казалось, что сам Бог простил его, озаряя над ним лучи солнца.
Милатова чуть нахмурилась, надувая, словно ребёнок, губы. Альберт зажмурился, когда почувствовал, как ему щёлкнули по носу, — Хрен тебе.
Маша встала с земли, отряхивая от себя пыль и грязь, а после скрестила руки на груди. Алик чуть ухмыльнулся такому явно наигранному поведению конопатой. Та всё смотрела на него укоризненно, хотя глаза так и блестели родной нежностью.
— Всё же цапнуть меня решил? Пошли давай, закат уже!
***
Диван издал скрип, стоило Альберту подняться. Он открыл тумбочку, ключ от которой хранился лишь к него, осторожно, слово портрет давней подруги вот-вот распадется в пыль. Ящик тихо захлопнулся, а Стаховский издал тяжелый вздох. Его руки приподняли штору и лицо мужчины оказалось возле распахнутого окна. Лицо обдало приятный утренним ветерком. Где-то внизу гудели машины, лаяли собаки и причитали бабушки, что жили в подъездах напротив. Алику нравилась эта рутина, которая бывала лишь утром. Ему помнилось, как летом 80-го года он сидел с пиявцами, его лицо точно так же обдувал утренний ветер. Только человеческих чувств было намного меньше.
***
Стаховский сидел на табуретке, закинув одну ногу на другую. Его глаза рассматривали каждого пиявца, какие только находились с ним в одной комнате. Рядом с ним сидела Ниночка Сергеевна, а чуть дальше и Бекля, общение с которым не заладилось с первого дня в лагере. Тусклая лампочка освещала макушки пионеров и комсомольцев жёлтым цветом.
Альберту нравились такие собрания, хотя в диалогах и дебатах он почти не участвовал. Ему нравилось слушать, что-то брать на заметку для себя, что бы потом умело использовать всю информацию. Художник был удивлён, когда сам директор лагеря открыл перед ним дверь в эту потаённую комнату. Тогда там было всего лишь три человека, да и встретили его почти радушно. Всё подпортил Беклимишев, когда вновь начал высказываться своими глупыми и неуместными словами. Спасибо, что на это никто не отреагировал. Алик помнил, как он умирал, как это было больно. Все кости трещали и гудели, температура поднималась до таких пределов, что лопался ртутный градусник, к коже будто приложили раскалённый плиты. Будущий пиявец слышал своё сердцебиение и больше ничего. Все звуки не равнялись с медленно угасающими стуками в груди.
А когда парень очнулся, то почувствовал невероятную тягу к крови. Такой тёплой, вкусной и манящей. Альберту казалось, что он хотел этого всю жизнь. Только когда Стаховский заручился своей первой тушкой, в его голове встрял вопрос: "А что подумает Маша, увидев меня таким?".
Скрипнули половицы старых досок. Затылок и щёки Алика встретил утренняя прохлада. Пиявец посмотрел на часы, что мирно тикали на стене.
— Пол пятого утра, — пробубнил у себя в голове Альберт.
Обернувшись, он увидел Валю Милованову. Глаза девицы бегали, изучали всех пиявцев, оценивали. Сам Стаховский натянул улыбку, доброжелательно кивнув.
— Доброй пожаловать! — Бекля хлопнул в ладоши, доставая из пыльного угла стул с облезлой краской. Александр всегда относился к новеньким, как никогда лучше, кроме Альберта, разумеется. Для Бекли Алик был "педиком" и "никчёмным художничком".
— Здравствуй, Валя, — девушка из отряда Стаховского улыбнулась, обхватывая дрожащие плечи той. Имя её было Алиса, а фамилия Киселёва. Она ходила вместе с ним в худ. кружок и Ниночка часто поручала им и Корупченко рисовать плакаты. Парень и до становления пиявцем знал, как Беклимишев был в неё влюблён, наверное и ревновал ещё.
Милованова осторожно присела на стул, мотая ногами из стороны в сторону. Она нервно гладила ткань грязных джинс, а после неуверенно спросила:
— Нас теперь шестеро?
***
Лучик солнца, что больно ударил по глазам, прервал затянувшиеся воспоминания. Они были для мужчины такими ценными, родными. Даже всё то дерьмо, что происходило с ним тогда, тоже было ценным.
Альберт чиркнул по тыльной стороне ладони остро заточенным карандашом, оставляя серый, почти незаметный след. Нудно. Скучно.
Хлопнула входная дверь, а значит, Жанна ушла на работу и на кухонном столе стоит горячий завтрак. Стаховскому совсем не хотелось есть. На ясном небе пролетела стая птиц, которые казались небольшими крапинками в просторах синего полотна. Алик ещё раз посмотрел на ладонь, где след от карандаша уже начал краснеть. Когда-то он оставил себе такой же, когда впервые почувствовал, что больше и дня не проживёт без неё.
***
Он задумчиво ходил меж мольбертов, всё пытаясь ненароком пройти мимо Милатовой. Она чудно пахла, а насупленные брови ничуть не отталкивали, а лишь наоборот притягивали. Альберту хотелось узнать её ближе, настолько, насколько возможно. Ему хотелось наклониться к смуглому лицу и пересчитать каждую веснушку, оставляя на каждой поцелуй. Тогда, когда она вошла в класс, сердце Стаховского дрогнуло. Парню казалось, что это всего лишь навязчивые мысли и то, что он открылся какой-то девчонке совершенно ничего не значит, ни для него, ни для неё.
—Как это "не значит"? Если бы это ничего не значило, Машунька и не здоровалась со мной, не оставалась на подольше, чтобы помочь всё убрать, — мысли всё лезли в голову к Альберту, не давая ни минуты покоя.
Стоило им расстаться, сказать друг другу ненавистное "Пока", так юношу одолевала тоска по конопатой. Ему было тяжело дышать без неё и улыбаться. В голову внедрялась эта по-детски наивная улыбка, горящие глаза рядом с ним, неловкие объятия на прощание.
Для Стаховского Маша была сказкой. Той самой, которую рассказывают лишь бабушки и дедушки. Как она нашла ту поляну? Он не понимал и даже не спрашивал. Главное, что это стало их потайным местом, где они оба могут быть настоящими и не стесняться любить. Никто бы из них не получил неодобрительных взглядов. Как же Алику было хорошо с Маней.
***
Мобильник в кармане загудел, от чего художник вздрогнул, выругиваясь про себя. Кому приспичило звонить в такую рань, да и тем более в его выходной?