Озвучивание не поддерживается в этом браузере
10
Засветилась телепортационная шкатулка для писем, сообщая, что пришло послание от отца. Неужели он разделался со своими врагами и можно разорвать брачные клятвы? От этой мысли сердце отчего-то пропустило удар. Я дернулась было к шкатулке, но тут же остановилась.
Это не укрылось от Чонгука.
– Не знал, что у тебя есть почтовый артефакт. Редкая вещица… – произнес Чонгук, и в мужском тоне мне послышалось подозрение. – И послание, похоже, долгожданное. Это что сейчас мне почудилось – ревность? Да нет, быть такого не может! Это все разыгравшееся воображение. Следующие слова пепельного лишь убедили в том, что мне все показалось:
– Тогда я тут лишний. Оставлю тебя с письмом…
Сказав это, он наклонился, подхватил с пола рубашку и вышел…
А я осталась, не торопясь подойти к шкатулке и прислушиваясь к шагам в коридоре и… тому, как паладин матюгнулся, запнувшись во тьме обо что-то.
А после поступь стала куда громче, решительнее и… в сторону моей комнаты! Еще недавно тихо затворенная дверь ударила о стену, а я лицезрела супруга с мужским сапогом в руках. Знакомым таким сапогом гренадерского размера. Похоже, Розэ, помогая постояльцу подняться, обронила его обувь в коридоре и не заметила. Или поставила у порога номера, когда открывала замок и заводила гостя, а потом так и не занесла… В любом случае сейчас я лицезрела внушительную подметку – одна штука, а в дополнение к ней – взбешенного супруга.
– Как это понимать? – выдохнул Гук.
А я стояла, не в силах ответить. Потому что вся моя воля ушла на то, чтобы удержать на лице серьезное выражение. Но уголки губ так и норовили приподняться. А все потому, что теперь сомнений не было: таким тоном говорит ревность! Значит, ничего мне не показалось.
Вот только что с этим новообретенным знанием делать, как и с самим пепельным, который сейчас напоминал грозовую тучу, я понятия не имела.
Меж тем муженек, видя, что я не спешу с ответом, сквозь стиснутые зубы прорычал:
– Здесь живет твой любовник? Ты завела его при мне, твоем муже?
– Ну, во-первых, не любовник, а постоялец, – взяв себя в руки, наконец отозвалась я. – Во-вторых, не завела, а он сам завелся, вернее, пришел сегодня. И в-третьих, еще недавно ты даже не подозревал о моем существовании.
– Но ты-то знала, что замужем! – с убийственной, поистине мужской логикой отозвался супруг.
– Вообще-то, я думала, что вдова, – возразила на это заявление пепельного. – А насчет сапога… Верни его, пожалуйста, обратно под дверь, а то постояльцу завтра не в чем будет хромать.
Чонгук шумно выдохнул, сжал челюсти так, что заходили желваки, а голенище сапога – дубленое, между прочим – смялось в его ладони, точно было из бумаги.
– Лиса, как же сложно с тобой! – только и выдохнул супруг и хлопнул дверью. По коридору вновь раздались шаги, на этот раз громкие, решительные. Потом что-то ударило о доски. С таким звуком обычно бросают на пол тяжелую ненужную вещь. А после заскрипели ступени.
Теперь Чонгук точно ушел. Из моей комнаты, но из мыслей…
Я же приблизилась к окну и взглянула на небо. Оно, как бескрайнее полотно, расстилалось над землей, усыпанное мерцающими алмазами. Глубокая тьма окутала мир безмолвием, спокойствием и дремой. И только звезды, словно искры забытых желаний, светили ярко и ровно. Будто свечи, чье пламя горит бесконечно. И в его отблесках можно разглядеть отражение давно минувших эпох.
В этой бесконечности люди что искры. Вспыхивали и тут же гасли. И я тоже была такой искрой… С темным даром… И тот сейчас внутри меня тихо, но очень недовольно клокотал. Силе не нравилось, что пепельный ушел.
– Даже так? – вслух спросила я.
Целители утверждали, что говорить самой с собой – признак душевного расстройства. Но сейчас звуки собственного голоса были тем, что помогло бы мне восстановить спокойствие.
Конечно, тьма мне ничего не ответила. Но я ощутила, как по жилам хлынула сила и скрутилась в тугой узел внизу живота. Без слов говорила, что все это значит: мой дар счел, пепельный достоин стать отцом юной ведьмочки.
М-да… Теперь, если с Чонгуком дело зайдет дальше поцелуя, после развода я унесу с собой не только фамилию пепельного, но и новую жизнь под сердцем. Но как бы ни сложилось дальше, единственное, в чем я была абсолютно уверена, – это в том, что пепельному знать ничего не следует. Как приехал, так и уедет в свой корпус паладинить дальше, спасать корону и империю, сражаться с демонами, танцевать на балах с дамами…
Едва подумала о последних, во рту появился противный вяжущий вкус. А пальцы, что барабанили по подоконнику, замерли. Да что же это такое! Почему пепельный и то, что с ним будет, вообще меня, ведьму, волнуют?
Прикрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула и, чтобы отвлечься, посмотрела во тьму. Самая густая, чернильная была у кромки леса, туда я и взглянула. Пристально, неотрывно. А потом сморгнула. Раз. Другой. Потому что мне почудилось движение: что-то темное скользнуло по темному и притаилось. Небольшая точка.
Я мотнула головой – мерещится, наверное. Но нет. Зверь размером чуть больше обычной лисицы, да и выглядевший точно как она, вышел под лунный свет. Только тогда я разглядела его окраску – темно-синюю. Такая в тени почти неотличима от мрака.
Животное встало на дыбы, потянуло носом воздух, переступило лапами и затем осторожно двинулось в обход трактира.
Та-а-а-к, а это уже интересно… Синий лис? Я о таких не слыхала. Ну если учесть, что в доме у меня уже поселилась одна лисичка, думаю, и этот зверь не случайно появился. Я с интересом начала следить за синим, а тот, словно почувствовав мой взгляд, вскинул голову, посмотрел в сторону окна, того самого, у которого я стояла, и рванул со всех лап прочь.
Хм… Все интереснее и интереснее.
Еще постояла немного, но странного окраса зверь так больше и не показался. А я, вспомнив о телепортационной шкатулке, вздохнула, подошла к столу и откинула крышку артефакта. В том лежала короткая записка от отца. Всего пара строк, выведенных знакомым угловатым почерком:
«Доча, я со всеми делами разобрался и практически всех врагов раскидал по гробам. Так что через пару дней можешь смело разводиться. Я скоро приеду, заберу и тебя, и все остальное. Люблю. Целую. Трупов. Твой папа».
Прочитав эти строки, я отложила лист. «Вот так, значит, можно больше не пытаться сохранить брак», – подумала я. Эта мысль отчего-то принесла не облегчение, а печаль. Хотя, может, оно все и к лучшему. Чонгук же так рвется на свободу, зачем его держать? Сходим еще раз в храм. Патер переменит свое решение и… План был прост. Вот только с чувствами все было сложно.
А когда у ведьмы трудности, которые она не может решить прямо сейчас, она ложится спать. Со свежей головой и решения принимать проще, и проклинать: дикция четче, и сил, чтоб кого прибить, тоже больше.
Одним словом, я решила повременить до утра и легла в постель. Думала, буду ворочаться, но едва голова коснулась подушки, как я вырубилась.
С рассветом, правда, ничего особо не изменилось. Ну разве что я поняла одну вещь: радостью в Вудленде принято делиться сразу со всей спящей округой.
Произошло это, когда солнце еще только-только поднялось над горизонтом. И я, наверное, мирно проспала бы весь его восход вплоть до зенита, если бы не хмельной вой, доносившийся из комнаты постояльца.
Я поморщилась, нехотя откинула одеяло и, зевнув, попыталась поймать ногой тапку. Та уворачивалась, как живая, так и норовя занырнуть под кровать. Но нет в мире существа более упорного, чем ведьма. А если ведьма еще и невыспавшаяся – берегись все живое и мертвое в радиусе пары миль.
Спустя пару вдохов я победила строптивую обувь, накинула халат, запахнув его, и направилась к вчерашнему страдальцу. Похоже, он ко мне не только пришел, но и принес, вернее, пронес. Потому как спиртного в трактире у меня не водилось, а у этого побитого мужичонки было. И в себе, и, выходит, с собой.
Протопав по коридору, я не стала утруждать себя стуком в дверь и, толкнув ее так, что та ударила о стену, с порога гаркнула:
– Что это еще за стон?
– Этот стон тута песней зовется… – не иначе как в порыве поэтического вдохновения протянул мужик и поднял бутыль с мутноватой сивухой. Только после этого, узнав меня, поздоровался: – Доброго утречка, светлейшая ведьма.
Нервно сглотнула, осознав, что еще немного – и мужика я не только успокою, но и упокою. Навеки. Ибо достал! Называть темную колдовку доброй, хорошей и светлой?! Не понимая, на каком обрывистом краю могилы он стоит, постоялец между тем предложил:
– Не желаете ли похмелит… ой, в смысле угоститься отборным первачом? Сам делал.
– А я сейчас его сам вылью, – раздалось мрачно у меня за спиной.
Даже не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто это. Чонгук собственной невыспавшейся, как и я, персоной. И не успел постоялец даже икнуть, как знакомые сильные руки аккуратно оттеснили меня в сторону. Пепельный в один миг очутился рядом с мужичком, выхватил у того бутыль, поднес горлышко той к носу, скривился и, глянув на меня, поинтересовался:
– Лиса, тебе мышей, крыс потравить не надо?
– Какое травить? – вместо меня откликнулся выпивоха, у которого только что варварски отняли его музыкальное вдохновение. – Я этим лечусь! И пою…
– Ты смотри, пение – штука опасная. Сначала ты тихо напеваешь один себе под нос, потом дуэтом с какой-нибудь мышкой…
– Или белочкой, – подсказала я пепельному.
– Или белочкой, – согласился Чонгук. – Затем к вам присоединяются другие лесные звери…
– И в итоге остановить вас сможет только боевое заклинание высшего порядка, – закончила я за пепельного, про себя подумав, что атакующие чары вполне способны заменить один злющий паладин с мечом. Или первачом. В общем, что под руку Чонгуку попадется…
Дошло это, кажется, и до мужичка. Он стих. Продекламировал. Проникновенно так, тихо, о своей тяжелой доле. В тени тоски, где тишина, Гляжу смиренно на тебя.
Судьба жестока, в башке звон,
А в горле – жажда, словно стон.
Куда ни гляну – лишь обман,
Пустой стакан, в душе туман. Позволь испить с утра вина, Иначе дня нет, одна мгла.
Сквозь серый день ищу я свет,
Оставьте мне надежды…
– Нет, – буднично перебил поэта пепельный и, больше не говоря ни слова, вышел из комнаты вместе с бутылью.
– Как же… – протянув руки ему вслед, с надрывом простонал постоялец.
– Лечитесь, обживайтесь. Завтрак скоро будет, – ничуть не сочувствуя певуну, дежурно произнесла я и поспешила вслед за мужем.
Сон был безнадежно испорчен, настроение тоже, и оно опустилось еще ниже, когда я, придя на кухню, увидела их – тыквы. Снова. Чонгук, похоже, был у себя. Розэ – тоже. То ли рыжая спала, то ли просто решила не показывать носа на глаза ведьме, которая не в духе. И в том, и в другом случае лисичка поступила мудро.
А я посмотрела на одну из тыкв с самым кровожадным видом. А затем взяла в руки нож и, представив на месте бахчовины голову постояльца, с наслаждением вонзила лезвие в сердцевину. Раздался характерный треск. Я вдохнула. И уже чуть спокойнее продолжила разделывать оранжевую мякоть, чтобы спустя какое-то время поставить перед пепельным, появившимся на кухне, миску с кашей.
Супруг мрачно посмотрел на нее, с тяжким вздохом зачерпнул, съел несколько ложек и…
– Нет, я не могу это есть.
– Хочешь сказать, что я не умею готовить? – предупреждающе прошипела я.
– Ты отлично умеешь готовить эту тыкву, – дипломатично отозвался пепельный и добавил: – Просто я не умею ее есть. А чего-нибудь другого нет?
– Ну знаешь… – закипая, отозвалась я. – Мне эта бахчовина тоже отыквенела! Но ничего другого нет! Совсем нет.
– Ну, это я исправлю, – выдохнул пепельный и, поднявшись со скамьи, вышел из кухни, а потом и из дома. Я наблюдала через приоткрытое окно, как он шагает в сторону леса.
Даже без меча.
– И кого он голыми руками наловит?
От этого вопроса я вздрогнула. Розэ в лучших традициях оборотней подкралась совершенно бесшумно.
– Много услышала? – поинтересовалась я, обернувшись к плутовке.
– Все с того момента, как постоялец горланить начал, – так бесхитростно призналась служаночка, что даже ругать ее за то, что грела уши, расхотелось.
Я же запоздало припомнила, какой чуткий у двуликих слух. А вот выдержка у перевертышей оказалась не очень. Конкретно у Розэ так точно. Она вертелась под ногами всю первую половину дня, высовывала нос то в окно, то на задний двор, проверяя, не видно ли пепельного. Признаться, я и сама немного за него переживала. Все же раны только начали заживать. Вчера ведь Гук едва не упал на пороге храма. В тот момент, когда я, накрутив себя, уже была готова запустить поисковое заклинание, чтобы узнать, наконец, под каким конкретно кустом искать бесчувственное тело, появился муженек. И самое удивительное, не с пустыми руками! Правда, добычу он не подстрелил, а скорее пришпилил. Метательным кинжалом. Тот торчал из убитой тушки.
– Ух ты! Зайчатина! – воодушевленно воскликнула рыжая и начала крутиться вокруг корыта, в котором лежала дичь.
Меня же куда больше интересовали муженек и его состояние.
Пепельный опустился на скамью, прислонившись спиной к стене, и запрокинул голову, прикрыв глаза. Мужское дыхание было частым и неровным, по вискам катился пот. – Стоила твоя охота этого? – уточнила я, подходя к супругу и сканируя его магическим зрением.
– Муж должен уметь обеспечить свою семью едой, одеждой, деньгами, – ответил он. – А еще муж не должен обеспечивать жене проблемы! – ворчливо отозвалась я, убедившись, что все швы на месте. И мало того, кажется, начали действовать заживляющие заклинания, потому как регенерация ускорилась.
– В следующий раз не буду, – глотая ртом воздух, ответил Чонгук.
– Хорошо, я запомнила, – хмыкнув, произнесла я. – А сейчас давай помогу тебе дойти до постели и перевяжу раны.
Комментарии