89
— Адель, — начал он, и в его голосе не было и тени прежней грубости, что была на улице. Теперь он говорил мягко, но в каждом слове чувствовалась сталь. — Я хочу, чтобы ты поняла. Я тебя люблю. И это не изменится. Никогда. Все, что было тогда… с Кариной… я уже объяснял. Я был не в себе. Она… она воспользовалась моим состоянием. Адель, ты должна мне верить.
Его глаза были полны мольбы. Я видела его искренность, его раскаяние. Я видела, что он верит в то, что говорит. И, в глубине души, я хотела ему верить. Но боль была слишком сильна.
— И ты должна понять, Адель, — продолжил он, его голос стал чуть жестче, — попытки побега… они не приведут ни к чему. Я найду тебя везде. Ты моя жена. И ты будешь со мной. Всегда. Твое место здесь. Рядом со мной. И я не позволю тебе разрушить нашу семью. Никакой Алексей, никакой другой мужчина не встанет между нами. Никогда.
Я слушала его, глядя в пол. Его слова были властными, собственническими, но в них, как всегда, слышалась и эта безумная, отчаянная любовь. Он говорил о разрушении семьи, о моем «месте», о моей принадлежности ему. И я понимала: это его видение нашего брака. Моя покорность — залог его спокойствия.
Я подняла глаза, посмотрела ему прямо в лицо.
— Я знаю, Егор, — прошептала я, и мои слова были полны усталости, но и какой-то новой, мрачной решимости. — Я все поняла. Я не уйду. Я никуда не убегу.
На его лице мелькнуло облегчение, а затем — торжество. Он победил. Мое сопротивление было сломлено. Он притянул меня к себе, обнял крепко, поцеловал в макушку.
— Моя Адель, — прошептал он. — Моя хорошая.
Я почувствовала, как он обнимает меня еще крепче, а его рука нежно гладит мой живот.
И тут я поняла, что он хочет. Он хотел еще одного ребенка. Я видела это в его глазах, когда он смотрел на Вику, в его словах о «новой семье», в его прикосновениях. Это был его способ удержать меня. Его якорь. Его страховка от моего побега. И я, уставшая от борьбы, поняла, что у меня нет выбора. Это будет нашим примирением. Нашим новым началом.
Я отодвинулась, посмотрела ему в глаза.
— Я… я согласна на ребенка, Егор, — прошептала я.
Егор замер. Его глаза расширились, а затем в них вспыхнула такая радость, что все его властность, вся его грубость, словно испарились. Он выглядел… счастливым. По-настоящему.
— Адель… — прохрипел он, его голос был полон восторга. — Ты… ты серьезно?
Я кивнула.
И тут что-то прорвалось во мне. Нежность, которая всегда пряталась за болью, вдруг вырвалась наружу. Я посмотрела на него, на его сильное, теперь такое счастливое лицо, и почувствовала страх. Настоящий, животный страх.
— Но… мне страшно, Егор, — слезы навернулись на глаза, и мой голос задрожал. — Я боюсь. Я боюсь рожать. Это… это очень больно. Я помню, как это было с Викой… Я боюсь.
Егор тут же обнял меня. Крепко, но не властно. С нежностью, с которой он обнимал Вику.
— Тише, — прошептал он, гладя меня по волосам. — Тебе нечего бояться. Я буду рядом. Всегда. И я отведу тебя в лучшую клинику.