77
После слов родителей, после этого тихого, но такого весомого благословения, в воздухе повисла атмосфера примирения. Алексей, к счастью, уже куда-то исчез, видимо, поняв, что ему здесь больше не рады. Егор, хоть и был потрепанным и помятым, выглядел… облегченным. Он отпустил мою руку, но тут же обхватил меня за талию, прижимая к себе, словно проверяя, что я все еще здесь, рядом.
Мама что-то тихо сказала ему, и Егор кивнул. Он повернулся ко мне.
— Пойдем, Адель. Мне нужно…
Он не договорил, но я поняла. Ему нужно было побыть со мной наедине, уйти от всех этих взглядов, разговоров, напряжения. Мне тоже это было нужно.
Мы поднялись по лестнице. Егор шел медленно, тяжело ступая. Он все еще был слаб, и я чувствовала, как дрожит его тело. Когда мы вошли в мою комнату – ту самую, где я пряталась от своих мыслей, – он огляделся, словно впервые здесь. Его глаза остановились на моей кровати, на разбросанных книгах, на моей привычной жизни, которой он был лишен столько месяцев.
Я подошла к нему. От него все еще пахло алкоголем, но уже не так резко. Запах смешивался с его собственным, родным запахом, который я так сильно любила. Его куртка была помятой, на ней виднелись какие-то пятна. Я осторожно расстегнула ее, помогая ему снять. Его плечи были ссутулены, он выглядел невероятно усталым. Я положила куртку на стул.
Он смотрел на меня, и в его глазах больше не было алкогольного тумана, только бесконечная боль и сожаление.
— Я… я не знаю, как это объяснить, Адель, — прошептал он, его голос был надломлен. — Я… я видел ту помаду на своей рубашке. И слова… твои слова о ней… Я помню, что говорил тебе что-то ужасное. Но я… я не осознавал. Будто не я говорил. Это был кошмар. Я… я был не в себе. Ты… ты такая хрупкая, а я…
Я чувствовала, как ком подступает к горлу. Он так искренне страдал. И это было хуже любой пощечины для меня.
— Твои глаза, Егор, — прошептала я, почти не слышно. — Они были чужие. Как будто… как будто кто-то другой смотрел через них.
Он сжал кулаки, опустив голову.
— Я знаю. Это… это не я. Я никогда бы не…
Он замолчал, не в силах закончить фразу. Отчаяние сквозило в каждом его движении.
Я посмотрела на него – моего сильного, властного Егора, который сейчас стоял передо мной, такой сломленный, такой уязвимый. Это было шоком. Я привыкла видеть его непоколебимым, справляющимся со всем. А тут… Он был похож на ребенка, которого обидели, и он не понимает, почему. Вся моя обида, весь гнев, все страхи – все это вдруг показалось таким мелким перед его состоянием. Мне захотелось просто обнять его, защитить, укрыть от всего мира.
Я сделала шаг к нему, обхватила его руками. Он вздрогнул, но тут же прижал меня к себе, уткнувшись лицом в мои волосы.
— Прости меня, Адель, — прошептал он, его голос был приглушенным. — За все. За боль, за страх, за эти месяцы. Я никогда себя не прощу. Но я обещаю… я сделаю все, чтобы ты мне поверила. Я не уйду. Никогда.
Я чувствовала его дрожь, его дыхание. Он нуждался во мне. И я нуждалась в нем. Нам обоим это было необходимо – просто быть рядом.
— Я верю, Егор, — прошептала я, сжимая его. — Я верю.
Мы стояли так долго, просто обнявшись, пока усталость не взяла свое. Я почувствовала, как он расслабился в моих объятиях.
— Давай спать, — тихо сказал он.
Я кивнула. Мы легли на мою кровать. Он обнял меня, притянув к себе, словно не желая отпускать. Его дыхание стало ровным, а я лежала, слушая стук его сердца, и чувствовала, как тревога медленно, неохотно отступает. Это было странное, необычное ощущение – он был здесь, рядом, но между нами все еще висел призрак того, что произошло. Но сейчас, в его объятиях, это казалось преодолимым. Мы просто спали. Вместе. Впервые за много месяцев.
Утром, когда я проснулась, Егор уже не спал. Он лежал, глядя на меня, его глаза были ясными, но в них читалась глубокая печаль. Он провел пальцем по моей щеке.
— Поехали домой, Адель, — прошептал он. — К нам.