52
— У него рецидив, — спокойно сказал фельдшер, записывая что-то в планшет. — Сердцебиение учащено, но ритм стабильный. Это стресс. Обострение на нервной почве. — онвзглянул на Егора. — Это, как у вас, Егор Владимирович. От перенапряжения.
Егор вздрогнул. Его лицо исказилось. Это был его личный кошмар, который теперь повторялся в сыне.
Фельдшер достал небольшой флакон с таблетками.
— Дайте ему половину этой таблетки. Под язык. Это успокоительное. Через полчаса повторите, если не поможет. Но главное – полный покой. И никаких стрессов.
Он взглянул на меня, его взгляд был строгим.
— И вам, женщина, — сказал он. — Самое главное – спокойствие. Ваше волнение передается ему. И держите свои нервы. Ему нужны сильные родители.
Они уехали, оставив нас втроем в тишине. Макс, получив таблетку, постепенно успокаивался. Его дыхание стало ровнее, глаза начали слипаться. Он, наконец, задремал.
Егор рухнул на колени прямо у кровати Макса, уткнувшись лицом в ладони. Его широкие плечи дрожали. Мой сильный, властный Егор, был совершенно потерян. Я слышала его прерывистые, беззвучные рыдания. Он не плакал громко, просто сотрясался.
Я присела рядом, обняла его. Он дрожал.
— Это… это моя вина, — прошептал он, его голос был глухим, прерывистым. — Я… я виноват. Это из-за меня.
Он говорил о Максе. О его болезни. О своей болезни. О том, что это передалось сыну. Его боль была настолько осязаемой, что мне захотелось закрыть уши, чтобы не слышать этот стон его души.
— Нет, Егор, — я обняла его крепче, уткнувшись ему в плечо. — Это не твоя вина. Просто… он чувствительный.
Я гладила его по голове, по спине, пытаясь успокоить его. Мои собственные силы уходили, но я не могла позволить себе сломаться. Мне нужно было быть сильной. Для него. Для Макса. Для нас всех. Фельдшер прав. Нам нужно быть сильными. Мне нужно быть сильной. Несмотря на то, что сама чувствовала себя хрупкой, как ваза, разлетевшаяся вчера на осколки. Но сегодня я должна была держать осколки в руках. И Егора тоже.
Мы сидели так какое-то время. Макс мирно спал. Егор постепенно успокаивался. Его дрожь становилась менее заметной. Он выдохнул.
— Нам нужно… отойти, — прошептала я, чувствуя, что мы не можем просто сидеть здесь, пока он не придет в себя. — Ему нужен покой.
Егор медленно кивнул. Он поднялся, все еще пошатываясь от похмелья и потрясения. Я помогла ему подняться, поддерживая под локоть. Мы вышли из комнаты Макса, осторожно прикрыв дверь, и двинулись в гостиную.
Он опустился на диван, тяжело, словно его силы окончательно покинули. Снова схватился за голову. Его тело продолжало мелко дрожать.
— Адель… — его голос был сломлен. — Я… я…
Я не дала ему договорить. В этот момент, глядя на его измученное лицо, на эту абсолютную беспомощность в его глазах, мой собственный страх отступил на второй план. Он был сломлен. И ему нужна была я. Хрупкая я, которая вчера сама плакала и кричала, что боится его. Но сейчас мне нужно было быть сильной. Для него.
Я медленно подошла к нему. Осторожно. Словно подходила к раненому зверю, который мог в любой момент огрызнуться. Мои ноги, вчера чуть не убежавшие от него, теперь несли меня прямо к нему. Я опустилась рядом, протянула руку и медленно коснулась его плеча. Он вздрогнул, но не отстранился. Я почувствовала, как он мелко дрожит.
Моя рука скользнула по его спине, а затем я медленно, почти невесомо, прижалась к нему всем телом. Уткнулась ему в плечо, обняла, стараясь передать ему все то тепло и сочувствие, которое переполняло меня. Просто прижалась, всем телом, без слов, без ожиданий.
Я почувствовала, как напряжение в его теле медленно спадает. Его руки, которые до этого сжимали голову, ослабли. Он выдохнул. Глубоко. Дрожь, которая сотрясала его тело, постепенно утихла. Его плечи опустились. Он стоял неподвижно, позволяя мне держать его. Я слышала его дыхание, которое постепенно становилось ровнее.
В этот момент он повернулся. Его руки обхватили меня, притягивая к себе. Он уткнулся мне в волосы, крепко обнял. Я почувствовала, как он глубоко вдохнул мой запах.
— Адель… — прошептал он, и в его голосе была такая нежность, такая боль, что мое сердце сжалось. — Прости.
Я лишь крепче прижалась к нему. Не было слов, которые могли бы выразить всю сложность этого момента. Только прикосновения. Только присутствие. Только он и я, стоящие посреди разгромленной комнаты, пытаясь собрать осколки того, что было разрушено, и найти силы идти дальше.