51
Я лишь крепче прижалась к нему. Не было слов, которые могли бы выразить всю сложность этого момента. Только прикосновения. Только присутствие. Только он и я, стоящие посреди разгромленной комнаты, пытаясь собрать осколки того, что было разрушено, и найти силы идти дальше.
Тишина в машине была густой, почти осязаемой, по дороге из Кораблин Плаза. Я сидела, вжавшись в сиденье, чувствуя его напряжение, его гнев, но теперь он был приглушен, направлен на мир, а не на меня. Я все еще боялась, что он сорвется, но его рука, которая так крепко держала мою в зале совещаний, теперь покоилась на моем колене, и это немного успокаивало. Егор был рядом. И он защитил меня. От Корицына. От всего мира.
Мы приехали домой. Макс, увидев нас, быстро юркнул в свою комнату. Мы не стали его останавливать. Ужин прошел в таком же тяжелом молчании. Никто не хотел вспоминать утро. Никто не хотел вспоминать вчерашнюю ночь. Слишком много боли, слишком много недосказанности.
Мы легли, не обмолвившись и словом. Он отвернулся, я отвернулась. Между нами была пропасть, заполненная моим страхом и его стыдом. Я заснула тяжело, уставшая не столько физически, сколько морально.
В полусне я услышала какой-то шорох, потом тихий стон. Я вздрогнула, открыла глаза. Темнота комнаты окутывала меня. Стоны повторились, на этот раз громче, и я узнала голос Макса. В нем была боль. И паника.
— Папа! Мама! — его голос был сдавленным, хриплым, словно он задыхался.
Я вскочила с кровати, сердце тут же заколотилось. Егор тоже проснулся, поднял голову.
— Что там? — пробормотал он, еще сонный.
Я уже бежала к комнате Макса. Свет из коридора падал на его кровать. Макс сидел, прижав руку к груди, его лицо было бледным, как мел, а губы синеватыми. Он тяжело дышал, пытаясь вдохнуть воздух.
— Макс! Что с тобой? — я бросилась к нему, присела на колени у кровати.
— Больно… здесь… — прохрипел он, указывая на грудь. — Воздуха нет…
В комнату влетел Егор. Увидев сына, он замер. Его похмельное, усталое лицо вмиг побледнело еще сильнее. Он рухнул на колени рядом со мной, его взгляд был прикован к Максу. В глазах Егора не было ни гнева, ни раздражения. Только чистый, первобытный ужас. Я видела этот ужас раньше – в своих собственных глазах, когда Алексей поднимал на меня руку, или когда я вчера кричала на Егора. Это был ужас перед необратимым, перед бессилием.
— Макс… — прошептал Егор, его голос дрожал. Он протянул руку, чтобы коснуться лба сына, но рука повисла в воздухе, словно он боялся притронуться.
— Скорую! — резко выдохнула я, тут же включаясь в режим действия. — Срочно!
Я схватила телефон, дрожащими пальцами набирая «103». Голос на том конце провода был спокойным, но мои руки дрожали, и я едва могла произнести адрес. Я четко назвала улицу, номер дома, подъезд, этаж. Егор сидел рядом, словно парализованный, его глаза метались между Максом и мной. Он дышал тяжело, прерывисто, словно Макс забирал у него весь воздух. Он словно заново переживал то, через что сам когда-то прошел.
— Что с ним? Что это? — прошептал Егор, его глаза были полны слез. Он смотрел на сына, и я видела, как в его голове проносились самые страшные мысли.
— Я не знаю, — я взяла его дрожащую руку, сжала ее. — Сейчас приедут. Он держится. Макс, дыши глубоко, медленно, — я старалась говорить спокойно, но мой голос дрожал. Я погладила Макса по голове, пытаясь успокоить его.
Спустя несколько мучительных минут, которые показались вечностью, в дверь позвонили. Я сорвалась с места, распахнула дверь. Два фельдшера, с чемоданчиками, вошли в дом.
— Что случилось? — спросил старший, его взгляд был деловым и спокойным.
— Сын… у него боли в груди, тяжело дышит, — Егор наконец обрел голос, но он был хриплым.
Они быстро прошли в комнату Макса. Один тут же начал проверять пульс, слушать дыхание, другой достал аппарат для измерения давления.
— Когда началось? Есть ли в анамнезе сердечные заболевания? — спросил фельдшер.
Егор кивнул. — У меня. Такое же. В детстве. — его голос сорвался.
Медики работали быстро, отлаженно. На лице Макса проступили холодные капли пота. Он продолжал тяжело дышать, но боль, казалось, немного отступила.