47
Ярость захлестнула меня с головой. Я видел только эту хрупкую фигуру перед собой, эту женщину, которая стала причиной всех моих бед. Мне хотелось ударить. Разрушить. Как она разрушила мой покой.
Я замахнулся.
В ее глазах не было крика, не было мольбы. Была только чистое, первобытное животное испуг. Она съежилась, закрыла лицо руками, словно ожидая удара. Отдернулась, как от огня. И этот ее жест… Этот испуг в ее глазах, эта готовность защититься от меня, от меня, ее мужа…
— Нет! — закричала она, ее голос сорвался на визг, от которого у меня перехватило дыхание. — Не надо! Я боюсь!
Моя рука застыла в воздухе, в паре сантиметров от ее лица.
— Кого? — прохрипел я, едва сдерживая рвотный позыв, внезапно очнувшись от этого дикого, пьяного угара. В ее глазах было не просто отвращение, а неподдельный, животный ужас. Она боялась меня.
— Тебя! — крикнула Адель, ее голос дрожал от слез. — Я боюсь тебя, Егор! Я не выдержу еще одного мужчину, который меня бьет! Я просто не выдержу!
Эти слова ударили меня сильнее, чем любой удар Карины.
"Еще одного мужчину, который меня бьет."
Мой кулак разжался. Рука опустилась, словно парализованная. Я посмотрел на свою дрожащую руку. На нее. На ее испуганное, искаженное лицо, на котором проступали старые, давно забытые раны.
Ударить. Я чуть не ударил ее. Свою Адель. Женщину, которую я должен был защищать. От всего. Даже от себя.
Макс стоял в дверях, его лицо было белее мела. В его глазах читался такой ужас, такая скорбь, что я едва не захлебнулся собственной тошнотой.
Я не мог смотреть на нее, на его лицо. Мне было омерзительно от самого себя. Какой же я ничтожество.
— Я... я уйду, — прошептала Адель, отшатываясь от меня. Слезы текли по ее щекам. — Я так больше не могу. Я не выдержу. Я уйду.
Она попыталась подняться с дивана, ее ноги едва держали ее. Мой пьяный мозг, затуманенный яростью и внезапно нахлынувшей паникой, не мог этого допустить. Уйти? Нет. Только не она. Только не сейчас. Она не могла меня бросить. Не после всего.
— Нет! — закричал я, порывисто схватив ее за руку, когда она попыталась пройти мимо. Я не рассчитал силы, почти вывернув ей запястье.
— Отпусти! — она выдернула руку, но я схватил ее за другое запястье, не давая ей двинуться.
— Нет! Ты никуда не пойдешь! — мой голос был охрипшим, но полным отчаяния. — Ты останешься здесь! Ты моя!
Я потянул ее на себя. Она сопротивлялась, била меня свободной рукой по груди, но ее удары были слабыми, бессильными.
— Я не могу! Я больше не могу! — она плакала, пытаясь вырваться. — Отпусти! Мне больно!
— Я не отпущу тебя! Слышишь?! — я кричал, мой голос ломался. — Я не отпущу! Я люблю тебя, Адель! Слышишь?! Люблю!
Я прижал ее к себе, изо всех сил, так, что ей, наверное, было больно дышать. Она продолжала биться, но я держал крепко, словно она была единственной нитью, связывающей меня с реальностью. Она была моим спасением, моим якорем. И если она уйдет, я просто утону.
Макс стоял в дверях, его лицо было искажено от ужаса. Он смотрел на меня, на свою мать, на нашу сцену, и я видел, как в его глазах гаснет последняя искра надежды. Я, его отец, который должен быть образцом, героем, теперь был просто пьяным, безумным чудовищем, которое удерживает свою жену силой.
Я держал Адель, прижимал ее к себе, а она плакала, плакала, плакала, и ее слезы жгли мою кожу. Я понимал, что творю, и мне было отвратительно. Но я не мог ее отпустить. Не мог. Я просто крепко обнимал ее, уткнувшись лицом в ее волосы, и замолчал. Держал. Молчал. Пытался удержать ее, а заодно и себя, на краю пропасти. Это была не любовь. Это было отчаяние.