46
Мотор ревел, но этот рев был ничто по сравнению с ураганом внутри. Я гнал по дороге, не видя ничего, кроме красной пелены перед глазами. Карина. Сука. Разбила мое всё. Мой дом. Мою Адель. Она посмела. Она перешла черту. И я… я сам перешел черту. Впервые за годы я потерял контроль. Крушил ее ебаный дизайнерский мусор, бил дорогущие стекла, видел ее испуганное лицо. И это не принесло облегчения. Только дикое, обжигающее чувство опустошения и какой-то тошнотворной слабости.
Я не мог вернуться домой к Адель в таком состоянии. Она и так была сломлена. А я… я сам был опасен. Что я сейчас мог сделать? Затолкать ее в объятия, и самому быть готовым к тому, чтобы взорваться? Нет.
Я тормознул у круглосуточного магазина. Вышел из машины, почти шатаясь, и зашел внутрь. Плевать на всё. Мне нужно было что-то, что заглушит этот вой в голове. Что-то, что утопит эту черную ярость, это внезапное осознание собственной дикости. Я взял две бутылки самой крепкой водки, какая только нашлась. Оплатил, не глядя на ценник.
Дальше все поплыло. Я сидел в машине, где-то на заброшенной парковке, и пил. Глоток за глотком, жгучая жидкость текла по горлу, обжигая внутренности, но не принося облегчения. Она только разжигала огонь, превращая его в бешенство. Все мысли, все сомнения, все страхи, которые появились после Карины, после того, как я разбил ее столик, – всё это теперь превращалось в один сплошной, оглушительный вой. Ярость. Бессилие. Ярость.
Я не знаю, сколько времени я там просидел. Часы слились в одно мутное пятно. Наверное, уже совсем стемнело. Бутылки были пусты. Мир качнулся. Голова не просто раскалывалась – она взрывалась от боли. Но боль эта была где-то на периферии, потому что все поглощало другое чувство. Оглушительная злость. На Карину. На себя. На мир.
Кое-как я дополз до дома. Ключ едва не выпал из дрожащих рук. Дверь поддалась, и я вошел, наткнувшись на что-то в темноте. Кажется, стул. Он с грохотом упал. Я шагнул в гостиную, где свет ночника освещал беспорядок. Осколки. Разбитая фотография. Наша свадебная. Моя кровь снова вскипела.
— Адель? — прорычал я, и мой голос был охрипшим, чужим, полным пьяного бешенства.
На диване, свернувшись калачиком, сидела Адель. Она вздрогнула от моего голоса, подняла голову. Ее лицо было бледным, опухшим от слез. Она выглядела такой хрупкой. Слишком хрупкой. И такой жалкой.
— Егор? Ты вернулся… — прошептала она, ее голос был едва слышен, а глаза полны беспокойства, которое я принял за упрек.
— Конечно, вернулся! Куда же я денусь?! — рявкнул я, не узнавая собственный голос. Я шатнулся, едва удержавшись на ногах. Алкоголь и гнев сделали свое дело. — Что, ждала, что сбегу?! Брошу тебя здесь, с этим… этим… — я махнул рукой в сторону осколков. Меня несло. Меня нес этот ураган, который Карина запустила внутри меня. И теперь я выплескивал его на того, кто был ближе всего.
В этот момент, словно из ниоткуда, передо мной возник Макс. Он стоял в проходе, сонный, испуганный, его глаза были полны непонимания.
— Пап? Ты… ты пьян? Что случилось? — его голос был тихим, почти шепотом.
— Отвали, Макс! — я отмахнулся от него, словно от назойливой мухи. Мне было плевать, что он здесь. Плевать, что он смотрит. Я ничего не чувствовал, кроме желания крушить.
— Но пап, мама… Карина… — он попытался что-то сказать, но я уже не слушал.
— Какая, к черту, мама! — я рявкнул, почти пошатнувшись. — Твоя мать – ебаная тварь! Она разрушила все! Все! — я шагнул к Адель, которая съежилась на диване.
— Егор, пожалуйста, не надо… — прошептала она, пытаясь отползти от меня.
Но ее мольба только сильнее разжигала огонь. Это все из-за нее. Из-за ее бывшей. Адель оказалась между двух огней, и я... я ее не защитил. Я не смог. Я был недостаточно силен.
Волна ярости снова накрыла меня. Ярости на себя. На свою слабость. На то, что я позволил Карине сделать это. Адель была воплощением моего провала.
— Из-за тебя! — прорычал я, слова путались. — Из-за тебя! Все из-за тебя! Ты принесла это в мой дом!
Я не знаю, что я собирался сделать. Мозг был затуманен алкоголем. Рука сама собой поднялась, сжалась в кулак.