45
Мозг работал четко и ясно: Карина. Сейчас. Она поплатится за это. За ее слезы, за ее унижение, за разбитое фото, за все.
Мой дом. Моя жена. Моя семья. Она посмела вторгнуться в МОЙ дом. Оскорбить МОЮ жену. Разбила НАШУ фотографию.
Карина. Она думает, что ей все можно? Она забыла, кто я?
Я гнал машину по дороге, плевать на скорость, плевать на правила. Внутри меня что-то оборвалось. Рациональность, разум — всё это уступило место чистому, первобытному гневу. Я ощущал себя диким зверем, загнанным в угол, который готов разорвать любого, кто посмеет посягнуть на его территорию.
Через десять минут я уже тормозил у ее, черт бы ее побрал, дома. Выскочил из машины, даже не заглушив мотор, и почти вышиб дверь ногой.
— Карина! — мой голос громом разнесся по ее прихожей.
Она вышла из гостиной, с натянутой улыбкой, словно только что пила кофе и ждала гостей.
— Егор? Какими судьбами? — в ее голосе прозвучала та самая, уже знакомая мне ирония, которая окончательно вывела меня из себя. — Приехал за своей... новой игрушкой?
Я шагнул к ней, прямо вплотную. Ее улыбка сползла с лица. Она, кажется, почувствовала, что я не в том состоянии, чтобы шутить.
— Что ты сделала? — прорычал я, схватив ее за руку. — Что ты сделала с моей женой?!
— Ах, твоя жена? — она попыталась вырваться. — Неужели эта... эта дрянь пожаловалась? Что она там наревела тебе? Что я сказала ей правду? Что она тебе не пара? Что она никто?
Это было последней каплей. Я сжал ее запястье так, что она вскрикнула.
— Ты! — Я швырнул ее руку в сторону, и она отлетела, ударившись о стену. Я навис над ней. — Ты посмела! Ты посмела ворваться в МОЙ дом! Оскорбить МОЮ ЖЕНУ! Разбила НАШУ фотографию! Ты хоть понимаешь, что ты натворила?!
— Я ничего не натворила! — крикнула Карина, пытаясь набрать воздух. — Я просто сказала ей, кто она на самом деле! И я не оставлю ее в покое! Я не позволю ей разрушить жизнь моего сына! Она не получит тебя! Никогда!
Ее слова ударили меня сильнее, чем любой удар. "Я не оставлю ее". "Не получит тебя".
В этот момент что-то внутри меня раскололось. Все, что сдерживало меня годами, все, что позволяло сохранять хладнокровие, весь самоконтроль – всё рухнуло. Я почувствовал, как кровь приливает к голове, а перед глазами все плывет. Разум отступил, уступив место чистому, животному безумию.
Я схватил ближайшую вазу – дорогую, старинную, которую она любила выставлять напоказ, – и со всей силы швырнул ее о мраморный пол. Звон разбившегося стекла оглушил. Карина вскрикнула. Я огляделся. Мой взгляд упал на стеклянный журнальный столик, на котором стояли их с Арсением дорогие безделушки.
— Ты не оставишь ее? — прорычал я, и голос был чужим, низким, сдавленным. Я подхватил тяжелый пресс-папье и со всей силы обрушил его на столик. Стекло с треском разлетелось вдребезги. Я почувствовал, как что-то режет мою руку, но боли не было. Только горячая, безумная ярость.
— Ты хочешь войны? Ты ее получишь! — Я пихнул ее, и она отлетела на диван, прижавшись к спинке, ее лицо было белым от страха. Я стоял над ней, тяжело дыша, глазами полными безумия. — Я сделаю твою жизнь невыносимой, Карина! Ты думаешь, что ты можешь трогать мою жену? Мою семью?! Ты горько пожалеешь, что вообще родилась на свет! Ты будешь молить о пощаде! Слышишь?! Ты будешь!
Мое сердце колотилось, словно пытаясь вырваться из груди. Я смотрел на Карину, которая съежилась на диване, на разбитое стекло вокруг, на свои дрожащие руки. И в этот момент, сквозь ярость, меня прошиб холодный пот. Я понял, что сорвался. Полностью. Мне снесло крышу. Я сам себя напугал. Это был уже не я. Это было нечто первобытное, страшное, что сидело глубоко внутри и вырвалось наружу.
Я резко развернулся и вышел из ее дома, оставив за собой хаос и дрожащую от страха Карину. Снова прыгнул в машину. Мотор ревел. Но теперь внутри меня ревело что-то другое. Холодный, липкий страх от собственного безумия. Я действительно потерял контроль. И это было самое страшное.