42
Мое сердце подскочило к горлу. Я застыла, не веря своим глазам. — Собирай свои вещи! Свои и своей девчонки! И убирайся отсюда! Это мой дом! Мой! А ты здесь никто!
В этот момент, словно по заказу, из комнаты Макса послышался шум, и дверь открылась. Макс, с наушниками на шее, стоял на пороге своей комнаты, оглядывая сцену – разбитую вазу, кричащую Карину, меня, застывшую в ужасе. Он выглядел смущенным и недовольным.
— Мам? Что здесь происходит? — его голос был глухим.
Карина тут же переключила все свое внимание на сына, ее голос стал мягче, почти жалобным, но глаза все еще горели яростью.
— О, Максик! Я же беспокоюсь о тебе! Эта... эта женщина... Она пытается настроить тебя против меня. Она хочет разрушить все, что у нас есть.
Макс перевел взгляд с матери на меня, его лицо оставалось непроницаемым. Он явно был не в восторге от публичной драмы. Мой взгляд упал на нашу свадебную фотографию, что стояла на комоде в гостиной – Егор и я, счастливые, сияющие. Карина заметила, куда я смотрю. Ее глаза сузились.
— Ах ты ж… — прошипела она, стремительно шагнув к комоду. Я не успела даже двинуться. Карина схватила рамку, ее пальцы стиснули ее с такой силой, что костяшки побелели. — Вот она, ваша фальшивая семейка! — С этими словами она со всей силы швырнула нашу свадебную фотографию об пол. Стекло треснуло с отвратительным хрустом, раскалываясь на тысячи мелких осколков, прямо как и мое сердце. Счастливые лица Егора и мои, изуродованные трещинами, смотрели на меня из-под груды стекла.
Я почувствовала, как по щекам потекли горячие слезы. Это было не просто оскорбление, это было надругательство над тем, что стало для меня таким ценным, таким хрупким. Над нашей любовью, над нашей клятвой.
— Мы еще поговорим, сынок, — сказала Карина Максу, ее голос теперь был полон скрытой угрозы. — Эта... эта ошибка будет исправлена.
С этими словами Карина, эффектно развернувшись на каблуках, двинулась к выходу. Дверь захлопнулась за ней с таким грохотом, что я вздрогнула.
Я стояла посреди гостиной, глядя на разбитую вазу, на осколки фотографии, и слезы текли по моим щекам, горячие, жгучие, неконтролируемые. Меня трясло. Обида, унижение, злость – все смешалось в один ком в груди. Мне было так больно, так отвратительно от ее слов, от ее поступка. Она растоптала все то хрупкое счастье, которое я только-только начала обретать. Я чувствовала себя такой ничтожной, такой беспомощной перед этой бурей ненависти. Слова Карины звенели в ушах: «Собирай свои вещи! Свои и своей девчонки! И убирайся отсюда! Это мой дом! Мой! А ты здесь никто!»
Затем я вспомнила о Максе. Осторожно повернулась к нему. Он все еще стоял в дверном проеме своей комнаты, глядя на меня пустым взглядом.
— Макс, я... мне жаль, что тебе пришлось это слышать, — мой голос был прерывистым от рыданий.
Макс лишь пожал плечами, засовывая руки в карманы спортивных штанов.
— Да ладно. Не в первый раз. — Он отвел взгляд, его губы сжались в тонкую линию. — Она всегда так.
Он не сказал, "она всегда так с тобой", но в его голосе я услышала намек, что для него Карина и я – две стороны одной медали, две женщины, которые ссорятся за его отца.
Без дальнейших слов Макс повернулся и исчез в своей комнате, снова закрыв за собой дверь.
Я упала на диван, закрыв лицо руками, и просто плакала. Горько, отчаянно, всем телом. Волшебство утра развеялось без следа. Это была моя новая реальность. Полная страсти и нежности с Егором, но также полная вызовов и открытой вражды со стороны тех, кто не желал нам счастья. И, казалось, моя битва за место в этой семье только начиналась.
Я сидела, свернувшись калачиком, уткнувшись лицом в колени, и рыдала. Стеклянные осколки под ногами, разбитая фотография – все это казалось символом того, как легко разрушить счастье. Сколько я ни пыталась вдохнуть воздух, он не наполнял легкие, лишь сбивчивые, судорожные всхлипы. Я не слышала ничего, кроме биения собственного сердца в ушах и собственного надрывного плача.
Вдруг я услышала щелчок замка. Дверь открылась, и в дом ворвался Егор. Он, видимо, вернулся раньше.