35
Егор присел, обнял Вику. На его лице промелькнула мимолетная нежность, но тут же исчезла, сменившись привычной маской. Он погладил Макса по голове, его прикосновение было жестким, но не злым.
Весь вечер Егор держался. Он был холоден, отстранен, но ни единого слова, ни единого крика не сорвалось с его губ. Он отвечал на вопросы детей короткими фразами, ужинал в молчании, его челюсти были крепко сжаты. Я же чувствовала себя как на иголках, ожидая, когда эта натянутая струна лопнет. Я видела, как Макс постоянно бросает на меня обеспокоенные взгляды, пытаясь понять, что происходит. Вика, к счастью, была слишком мала, чтобы уловить эти незримые токи.
Наконец, дети ушли спать. Мы остались одни в гостиной, освещенной лишь приглушенным светом торшера. Егор подошел к окну, засунул руки в карманы брюк и уставился в темноту. Его широкая спина была напряжена, словно туго натянутая тетива.
Я ждала. Ждала его взрыва, его слов, которые, я знала, будут грубыми, обидными. Он не бил. Но его слова могли ранить куда больнее.
Тишина была невыносимой. Наконец, он заговорил, его голос был низким, глухим, полным подавляемой ярости.
– Этот урод… Алексей! – Егор повернулся от окна, его глаза, темные и яростные, впились в меня. – Он опять лезет! Он пытается повлиять на мой бизнес, Адель! Снова! Я думал, я решил эту проблему!
Его слова били. Не обвиняя напрямую меня, но вся его ярость была направлена на ситуацию, на Алексея, на то, что это опять ворвалось в нашу жизнь. Он был взбешен.
– Я тебе что сказал?! – он повысил голос, но тут же сдержался, словно вспомнив про спящих детей. – Я не допущу его присутствия! Нигде! Он пытается влезть в мои дела, понимаешь?!
Слова хлестали, как кнут. Каждое из них было ударом, болезненным и точным. Я чувствовала себя беспомощной, пойманной в ловушку. Слезы хлынули из глаз, обжигая щеки. Мне было обидно, невыносимо обидно. Он не видел меня, он видел лишь источник своей ярости – эту связь с прошлым, которое не отпускало.
Я плакала, не в силах сдержать рыдания. Мне всего двадцать пять. Ему – тридцать три. Он – мужчина. Он сильный. Он все решает. А я? Я просто плыву по течению, подчиняясь его воле, его решениям. Что я могу сделать? Ничего. Я ощущала себя такой маленькой, такой ничтожной рядом с его всепоглощающей мощью. Это было отчаяние.
Сквозь слезы я посмотрела на него. Он снова повернулся к окну, огромный, мрачный силуэт на фоне темноты. В его словах была боль, ярость, но и… эта собственническая "любовь", которую он так явно демонстрировал. Я знала, что он не позволит меня в обиду. Никому. Даже если его "защита" порой душила меня.
Я сделала шаг. Еще один. Потом еще, пока не оказалась рядом с ним. Он не пошевелился. Он просто стоял, глядя в темноту за окном. Я прижалась к его спине, обхватила его торс руками, уткнулась головой в его лопатку. Мои слезы мочили его рубашку. Он был как стена, к которой я прильнула, ища спасения.
Я плакала, беззвучно, не отрываясь от него. Его тело было напряженным, но он не оттолкнул меня. И тогда, медленно, почти неуловимо, его рука поднялась, обняла меня, прижимая сильнее к своей груди. Он наклонился, его губы нежно коснулись моих волос. Я чувствовала, как он гладит мою спину, медленно, успокаивающе.
– Успокойся, – прошептал он, его голос был хриплым, но в нем прозвучала такая нежность, что я вздрогнула. – Не плачь. Все будет хорошо. Я все решу. Я не позволю ему даже близко подойти.
Его рука продолжала поглаживать мою спину, его поцелуи в волосы были мягкими и утешающими. Я чувствовала его тепло, его защиту, его присутствие.
– Люблю тебя, Адель. Больше всего на свете, – прошептал он, и я понимала, что это его способ сказать, что я – его. И это, как ни странно, успокаивало.
Мы стояли так в молчании, его грубость, моя обида, его гнев, мои слезы – все смешалось в этой тягучей, тяжелой тишине. Он был моим мужем. И это все, что сейчас имело значение.