20
– Ты моя. Поняла? Моя. И это значит, что ты под моей защитой. Полностью. И под моим контролем.
Я смотрела на него, дрожа. Мой страх вернулся, но теперь он был смешан с чем-то новым – с уважением. И с пониманием. Он был прав. Мой страх перед Алексеем был моей слабостью. И теперь Егор вырывал его из меня. Грубо на словах. Но необходимо.
Я молча кивнула, слезы текли по щекам. Я была под его прицелом. Беззащитная. Но впервые за долгое время – возможно, по-настоящему свободная.
Я продолжала массировать его плечи, чувствуя, как напряжение медленно уходит из его тела. Он молчал, лишь глубоко дышал. Боль, которую он так долго скрывал, наконец прорвалась наружу, и я была рядом, чтобы помочь ее принять. Егор, такой сильный, такой властный, сейчас был просто уставшим мужчиной.
– Егор, – тихо прошептала я, – не злись. Пожалуйста. Не надо.
Он медленно повернулся ко мне, его зеленые глаза были глубокими, в них уже не было прежней ярости. Он посмотрел на меня, и на его лице появилась легкая, почти незаметная улыбка. Не та хищная усмешка, что раньше, а что-то другое. Искреннее.
В следующее мгновение его руки, сильные и быстрые, словно молния, обвились вокруг моей талии. Он резко дернул меня к себе, и я ахнула. Затем, не давая мне опомниться, он начал щекотать меня. Нежно, но настойчиво. По бокам, по животу, по шее.
Я вскрикнула, заходясь смехом. Это было так неожиданно, так непривычно. Я давно не смеялась так искренне, без притворства. Я извивалась в его руках, пытаясь вырваться, но он держал крепко, смеясь вместе со мной. Его смех был глубоким, раскатистым, и я поняла, как редко слышала его раньше. Мое сердце наполнилось теплом.
В самый разгар нашей веселой борьбы, когда мы катались по кровати, Вика, видимо, проснулась. Дверь тихо открылась, и маленькая фигурка в пижаме неслышно пробралась в комнату. Она подошла к кровати и, с громким возгласом радости, плюхнулась прямо на нас, смеясь и пытаясь вклиниться в нашу возню.
– Вика! – вскрикнула я, пытаясь поймать ее.
Егор отвлекся на мгновение, чтобы обнять дочь, и в этот самый момент Вика, перекатываясь по кровати, случайно задела локтем телефон Егора, лежавший на тумбочке. Гаджет взлетел в воздух, ударился о край тумбочки и с громким звоном разбитого стекла шлепнулся экраном вниз на пол.
Смех оборвался. В комнате повисла оглушительная тишина.
Вика замерла. Ее маленькое личико, только что сияющее от смеха, мгновенно исказилось от ужаса. Она посмотрела на разбитый телефон, потом на Егора, и в ее глазах, так похожих на мои, промелькнул тот же панический страх, что я видела в них в те моменты, когда Алексей срывался. Она тут же заплакала, громко, навзрыд, зарывшись лицом в мое плечо.
Мое сердце бешено заколотилось. Я посмотрела на разбитый телефон, а потом на Егора, и холодный страх вновь сжал грудь. Я видела гнев Алексея из-за гораздо меньших проступков. Я знала, как он орал, как бил. Мои собственные ладони вспотели. Я инстинктивно прижала Вику к себе, готовая защищать ее.
Егор посмотрел на разбитый телефон. Устало вздохнул. А потом… плюнул на него. На разбитый, дорогой телефон. Словно он был ничтожной пылью. Мои глаза расширились от шока.
Затем он осторожно отстранил меня, взял Вику за маленькие ручки и заставил ее посмотреть на себя. Его лицо было серьезным, но в его глазах не было ни грамма злости. Только глубокое, спокойное сочувствие.
– Вика, – сказал он, его голос был низким и ровным, без единой нотки раздражения. – Посмотри на меня. Это всего лишь телефон. Глупый телефон. С ним ничего страшного не случилось. Он... просто старый. А ты... ты в порядке?
Вика продолжала всхлипывать, но смотрела на него.
– Я никогда тебя не обижу, Вика, – произнес Егор, и его голос наполнился такой силой, такой уверенностью, что каждое слово стало нерушимым обещанием. – Никогда. Поняла? Я тебя люблю. И маму тоже.
Он обнял ее, крепко-крепко. А потом посмотрел на меня. В его глазах я увидела не просто обещание, но клятву. Клятву, что я больше никогда не буду бояться, никогда не буду прятаться. Он был моим щитом. Моим спасением. Моим под прицелом. И этот прицел был заряжен только любовью.