10.
Следующее утро началось с ледяного душа и железной решимости. Его ночной звонок, его сломленный голос, его признание в трусости — всё это должно было остаться за дверью арены. Сегодня был новый этап. Командные соревнования на выбывание. И я должна была быть идеальной.
Я надела свою самую нейтральную форму, заплела волосы в тугой, без единой выбившейся пряди, гладкий «пучок». Маска была надета. Я была Миа — участница. Соперница. Холодная, собранная, безэмоциональная машина для победы.
На арене царило предстартовое напряжение. Участники разминались, тренеры давали последние наставления. Я избегала смотреть в ту сторону, где обычно располагались судьи. Я сосредоточилась на разминке, на ощущениях в мышцах, на ритме своего дыхания.
И всё же я чувствовала его присутствие. Как сейсмический толчок, как изменение давления в воздухе. Он был здесь.
Я подняла голову. Он стоял у своего судейского стола, обсуждая что-то с Кокориным. Он был безупречен в своей форме — строгой, официальной. Его поза, его жест — всё кричало о контроле и дистанции. Но я, единственная во всем мире, видела едва заметные трещины в этом фасаде. Легкую бледность. Темные круги под глазами, которые не скрывала ни одна косметика. И главное — его взгляд. Он старался не смотреть в мою сторону, но когда его глаза всё же скользили по мне, в них была не прежняя холодная оценка, а какая-то новая, лихорадочная интенсивность. Как будто он видел не просто участницу, а живого человека, с которым его связывала опасная, ночная тайна.
Наш взгляд встретился на долю секунды. Я не отвела глаз. Я позволила ему увидеть в моих глазах всё — и ночной разговор, и его признание, и свою собственную непоколебимость. Я не улыбнулась. Не кивнула. Я просто смотрела. Прямо. Без вызова, но и без страха.
Он дрогнул первым. Его веко чуть дернулось, он резко опустил глаза в планшет, что-то с нажимом вводя в него. Кончики его ушей порозовели. Это была маленькая, никому не заметная победа. Но для меня она значила всё.
Василий Артемьев объявил начало этапа. Команды вышли на старт. Я снова была в паре с Львом. Он сиял от возбуждения и готовности к бою.
— Ну что, партнёр, покажем им, как надо? — он хлопнул меня по плечу, и его прикосновение было простым, дружеским, ничего не значащим.
— Покажем, — кивнула я, и моя улыбка наконец стала почти настоящей.
Мы прошли трассу блестяще. Наша связь была почти телепатической. Мы предугадывали движения друг друга, подстраховывали, работали как единый механизм. Я была сфокусирована настолько, что забыла обо всём — о Прокудине, о ночном звонке, о своих сомнениях. Существовали только трасса, Лев и я.
На финише мы ударили по кнопке одновременно, установив новый рекорд. Лев подхватил меня в охапку, кружа, смеясь от восторга. Я смеялась вместе с ним, отдаваясь моменту чистой, ничем не омраченной радости.
И тут я увидела его. Юрий стоял в стороне, аплодируя. Но его аплодисменты были механическими. Его взгляд был прикован к нам. К Льву, который держал меня на руках. И в его глазах бушевала буря. Не злости, не ревности в привычном смысле. Это была яростная, бессильная боль. Боль человека, который вынужден наблюдать со стороны за тем, что могло бы принадлежать ему, если бы не его собственная трусость и проклятые правила.
Он поймал мой взгляд над плечом Льва. И в тот миг он ничего не скрывал. Его боль, его желание, его отчаяние — всё было выставлено напоказ. Только для меня.
Затем он резко развернулся и ушел, оставив меня в объятиях Льва, с внезапно похолодевшим внутри сердцем.
Весь остаток дня я старалась быть рядом с командой, с Львом, с другими участниками. Я болтала, шутила, была душой компании. Но внутри меня всё перевернулось. Его больной, голодный взгляд жёг меня изнутри.
Поздно вечером, когда я уже была в номере, пришло сообщение. Всего одно слово.
«Невыносимо.»
Я читала это слово снова и снова. В нём не было просьбы, не было требования. Была лишь констатация факта. Признание в своём бессилии.
Я не ответила. Я просто положила телефон на грудь и закрыла глаза. Я понимала его теперь. Его игра, его дистанция — это не было кокетством или манипуляцией. Это была единственная возможная для него форма существования рядом со мной. Каждый наш взгляд, каждое мимолётное касание, каждая ночная СМС — это было для него одновременно и пыткой, и глотком воздуха.
Он не мог подойти. Он не мог говорить. Он мог только смотреть. И страдать. И посылать мне свои крики о помощи в виде коротких, обрывочных сообщений.
И я поняла самые главные правила нашей игры. Молчание. Терпение. И умение читать друг друга без слов.
Я заснула с телефоном в руке и с одним-единственным знанием: завтра я снова выйду на трассу. И я буду безупречна. И я буду смотреть на него. Прямо. Открыто. Чтобы ему снова стало «невыносимо». Потому что в этой боли была наша единственная, извращенная, запретная связь. И я уже не могла без неё.
—————————————————
ставьте свои ⭐️