Не покидай меня

Я открыл глаза и обнаружил себя в собственной комнате. Тишина обволакивала пространство, но за дверью явственно различались приглушённые, раздражённые голоса — Мими, Ади, Семи и Ребекки. Они спорили с горячностью, будто от исхода этого разговора зависела чья‑то судьба.
Неторопливо поднявшись с кровати, я ощутил, как слабость сковывает каждое движение. Энергия ещё не вернулась ко мне, а сознание словно окутала густая пелена. Смутные обрывки произошедшего едва пробивались сквозь этот туман. Я распахнул дверь — и мгновенно все разговоры смолкли. Собеседники выпрямились, будто застигнутые врасплох, и устремили на меня взгляды, полные немого упрёка.
— Что произошло? — спросил я твёрдо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, несмотря на внутреннюю дрожь.
Внезапно передо мной возникла Мими. Её движение было стремительным, неудержимым — и вот уже ладонь с громким хлопком врезалась в мою щёку.
— Как ты мог её там оставить?! — её голос дрожал от ярости. — Ты обещал защитить нас!
Её обычно красные глаза пылали сейчас ярко‑алым огнём, в котором читалась не просто злость — в нём горело разочарование, боль, отчаяние.
Воспоминания о последних мгновениях хлынули в сознание неудержимым потоком, застилая разум картиной, от которой сердце сжалось в ледяной кулак.
Я — на холодном каменном полу, лишённый сил, почти безжизненный. В тени застыл всадник, хладнокровный охотник, ждущий, когда на меня, словно на наживку, клюнет нужный ему человек. И она пришла.
Её испуганные глаза, дрожащие руки, нескрываемое беспокойство... Она прикрывала меня — не я её. Она. Я умолял её уйти, бежать прочь, спасаться. Но она лишь крепче прижала к себе моё изнеможённое тело, защищая, словно хрупкий сосуд, в котором теплилась последняя искра жизни. Она просила оставить её, но отпустить меня.
И тогда я осознал: я проиграл этой девушке. Тысячелетний Серафим, никогда не знавший слабости, никогда не терпевший поражений, пал не в бою, а перед чарами юного, но не по годам сильного демона.
Встряхнув головой, пытаясь отогнать наваждение воспоминаний, я произнёс грубее, чем следовало:
— С Вики мы разберёмся. А теперь — все вон отсюда. Займитесь своими делами.
Никто не осмелился возразить. Видя состояние советника — человека, привыкшего держать эмоции в железном кулаке, — все молча покинули комнату, словно тени, растворяясь в полумраке коридора.
Я закрыл дверь — и меня накрыло волной противоречивых чувств. Злость, бессилие, гнев бушевали внутри, сплетаясь в единый клубок, разрывающий душу на части. Я злился на себя — за то, что не смог её защитить; на неё — за то, что так безрассудно подставилась, позволила себя забрать; и снова на себя — за то, что приучил её ставить задание превыше себя.
Спустя какое‑то время в комнате не осталось ни одного целого предмета. Мой гнев, словно ураган, не оставил ничего на своём пути. Я сидел на полу среди обломков мебели и декора, и в голове билась лишь одна мысль: «Как спасти мою демоницу?»
Я понимал: нужно время. Мы не можем просто ворваться в школу и забрать её — это безрассудство. Но что же тогда делать? Как вызволить её из школы, не подвергая ещё большей опасности?
На следующий день прилетел Фенцио. Его крылья рассекали небо с привычной грацией, но лицо было мрачным. Он сообщил, что Голод держит Вики в специальном куполе — и она нужна ему, а не всадникам. Остальные даже не знают, что она в у него.
Меня охватило странное, незнакомое прежде чувство — ревность. Зачем этому всаднику Вики? Почему он никому не сказал? В груди разгоралось пламя, готовое испепелить любого, кто встанет между мной и ней.
Я отправил Фенцио обратно в школу — попытаться поговорить с Голодом, а если получится, и с ней. Передал письмо для Вики, в котором просил лишь об одном: держаться. «Я приду за тобой, найду, где бы ты ни была. Не оставлю».
Фенцио улетел — и дни потянулись один за другим, словно бесконечная череда мучительных ожиданий. От него не было никаких новостей, а моё отчаяние росло с каждой минутой, будто ядовитый плющ, оплетающий сердце. Я был готов сорваться и лететь в школу, чтобы спасти её — даже ценой собственной жизни.
На собрании мы обсудили план сбора остальных горнов. Решили вылететь завтра. Сегодня предстояло посвятить время тренировкам — и втайне я надеялся дождаться Фенцио с новостями, которые развеют тьму неизвестности.
Так наступила ночь. Я не мог спать все эти дни — перед глазами неизменно возникало её обеспокоенное лицо, слеза, упавшая на мою щёку, когда она умоляла меня держаться. Её голос звучал в моей голове, не давая забыться даже на миг.
Я вдыхал свежий воздух, но если она не дышала этим воздухом рядом со мной — он становился для меня ядом. Каждый вдох без неё казался пустым, лишённым смысла. Я стоял на крыльце дома, устремив взгляд в пустоту, словно пытаясь разглядеть в ней очертания её силуэта.
Вдруг в небе раздался шум крыльев. Я встрепенулся, ожидая увидеть Фенцио. Но это была она.
Вики спасла себя сама. Она вернулась домой, приземлилась неподалёку от дома и замерла в нескольких метрах от меня — словно испугавшись собственной смелости. Но в её глазах я прочёл совсем иное чувство — радость. Она была счастлива, что спасла меня, что со мной всё в порядке, была рада видеть меня первым из всего ордена.
Долгое молчание. Лишь наши глаза говорили друг с другом, передавая то, для чего не нужны слова. Я не выдержал — стремительно спустился по лестнице и сгрёб её в объятия. Сжал так крепко, словно боялся, что всё это — сон, и её здесь нет.
Лишь один вопрос сорвался с моих губ:
— Как ты? — тихо, бережно прошептал я ей на ухо, боясь нарушить хрупкую магию момента.
— Всё в порядке, Эрагон. Я узнала, что...
— Не надо. Не сейчас. Все новости — завтра, — прервал я её, не желая разрушать ощущение покоя. — Сегодня я хочу, чтобы ты просто отдохнула, была в безопасности и ни о чём больше не думала.
Всё это время я держал её в объятиях. И она отвечала на объятие — но совсем иначе. Я сжимал её крепко, боясь, что она растворится, исчезнет, как утренний туман. Она же обнимала спокойно, нежно — словно успокаивая меня, мою тревогу, моё невыносимое чувство вины перед ней. Её тепло проникало в каждую клеточку моего тела, даря ощущение, что всё будет хорошо.
Вдруг её мягкий, успокаивающий голос прозвучал словно нежный перезвон:
— Спасибо за письмо. Оно придало мне сил. Знание, что с тобой всё в порядке, спасло меня от отчаяния.
Я слушал её и не мог понять, откуда в ней это? Откуда в этом юном цветке — столь несокрушимая сила, непоколебимая стойкость? Она пережила морозы, бури, засуху — и всё равно цвела, жила, дарила жизнь другим. Я никогда не встречал ей подобных. Её дух, её воля казались незыблемыми, как древние скалы, выдерживающие натиск стихий.
Размыкая объятия, я бережно взял её лицо в ладони, прижался своим лбом к её лбу, закрыл глаза и излил душу потоком слов, которые давно рвались наружу:
— Прости меня. Прости за то, что оставил тебя там, в коридоре. Прости за то, что сбежал от своих чувств. Прости за то, что привязал тебя к себе настолько, что ты рискнула собственной жизнью, чтобы спасти меня. Прости...
Она не дала мне договорить. Привстав на носочки, она впилась в мои губы нежным поцелуем. Её тёплые, трепетные губы без слов говорили: «Я прощаю тебя за всё». С каждой секундой я всё крепче прижимал её к себе, мысленно клянясь: «Я не позволю ей больше страдать. Я стану её защитой, опорой, неприступной стеной, за которой она сможет укрыться. Я буду тем, кто сохранит её свет, её жизнь, её душу».
Вдруг за спиной раздался голос, резкий, как удар хлыста:
— Эрагон?
Ребекка вышла из дома. Её взгляд, вопросительный и настороженный, скользнул по мне, явно намереваясь что‑то спросить. Но, увидев свою дочь в моих объятиях, она остолбенела. На её лице промелькнуло множество эмоций — удивление, гнев, боль, — но ни одна из них не нашла выхода в словах. Не проронив ни звука — ни мне, ни дочери, — она гневно развернулась, с грохотом хлопнула дверью и скрылась в доме, оставив после себя лишь эхо невысказанных упрёков.