Глава 18.
На следующее утро магия «счастливого дня» начала осыпаться, как сухая краска с холста. Солнце заливало гостиную, Шарк всё так же нетерпеливо бил хвостом по полу, приглашая к игре, но Билли больше не влетала в комнату вихрем.
Она появилась на пороге кухни только к полудню. На ней был мой огромный черный худи, в котором она почти тонула, и я сразу заметила, как сильно она осунулась за одну ночь. Красные корни волос, которые мы так старательно красили, теперь казались слишком яркими, почти кричащими на фоне её лица, ставшего цветом некрашеного пергамента.
— Эй, сони, — она попыталась улыбнуться, но уголок губ предательски дрогнул. — Кто-нибудь видел мои тапочки? Кажется, Шарк решил, что это его новые жевательные игрушки.
Она издала короткий смешок, но он тут же перешел в сухой, надрывный кашель. Билли инстинктивно прижала руку к груди, сгибаясь пополам. Финнеас вскочил с места так резко, что опрокинул стул, но она выставила ладонь вперед, останавливая его.
— Всё... нормально, — выдохнула она, когда приступ стих. — Просто... пыль. Старые дома — это зло для легких, Финн. Тебе пора нанять клининг.
Она снова засмеялась, и это был самый страшный звук, который я когда-либо слышала. Это был смех человека, который из последних сил держит декорации, чтобы они не рухнули на зрителей.
***
После завтрака Билли попыталась поиграть с Шарком. Она взяла его любимый резиновый мяч и замахнулась, чтобы кинуть его через всю комнату.
Я видела это движение в замедленной съемке, как через объектив с высокой частотой кадров. Я видела, как напряглись мышцы на её тонкой шее, как на мгновение закатились глаза от резкого головокружения. Мяч пролетел всего пару метров и жалко покатился по ковру.
Шарк, преданный и чуткий, даже не побежал за ним. Он просто подошел к Билли и тихо заскулил, тычась носом в её ладонь.
— Ну чего ты, парень? — Билли опустилась на пол прямо там, где стояла. Её ноги словно просто перестали её держать. — Совсем я обленилась, да? Даже мяч кинуть не могу.
Она обняла собаку за шею, пряча лицо в его серой шерсти. Финнеас в это время на кухне с грохотом переставлял посуду — я знала, что он делает это специально, чтобы не слышать этой тишины.
Я подошла к ней и села рядом на ковер. От Билли пахло лекарствами и той самой туалетной водой, которую она любила.
— Билли, давай приляжем, — тихо сказала я, касаясь её плеча.
— Нет, — она резко вскинула голову. В её глазах, обычно таких глубоких и спокойных, сейчас плескалась чистая, концентрированная ярость. — Я не хочу лежать. Я провела в постели последние полгода. Я хочу... я хочу танцевать. Ари, включи что-нибудь. Пожалуйста.
***
Я не могла ей отказать. Я включила радио, поймав какую-то старую джазовую волну. Из динамиков потекла тягучая, меланхоличная мелодия саксофона.
Билли оперлась на мою руку и медленно встала. Её шатало. Она положила руки мне на плечи, и я почувствовала, какая она на самом деле легкая.
Мы начали медленно покачиваться в центре гостиной. Шарк сидел рядом, внимательно наблюдая за нами, словно охранник на важном посту.
— Помнишь... — прошептала Билли мне в шею, — как я обещала тебе, что мы еще зажжем на сцене?
— Помню, — я закрыла глаза, вдыхая её запах и стараясь запомнить это ощущение — её руки на моей шее, ритм её сердца, которое сейчас билось так быстро и неровно, будто птица, бьющаяся о прутья клетки.
— Я соврала, — она тихо хмыкнула, и я почувствовала, как она обмякла в моих руках. — Кажется, моё мировое турне ограничится этим ковром. Но знаешь что? Аудитория здесь просто потрясающая.
Она снова попыталась рассмеяться, но вместо этого просто уткнулась лбом в моё плечо. Я чувствовала, как её тело дрожит от напряжения. Она тратила последние крохи энергии на этот танец, на эту шутку, на это притворство.
— Ты самая лучшая аудитория, Орион, — выдохнула она.
Я поняла, что она больше не может стоять. Я осторожно опустила её обратно на диван, и в ту же секунду подошел Финнеас с ингалятором и таблетками. Его лицо было каменным, но глаза покраснели от невыплаканных слез.
— Всё, гастроли окончены, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Время принимать допинг, звезда.
Билли послушно открыла рот, приняла лекарства и откинулась на подушки. Шарк тут же запрыгнул рядом, кладя голову ей на живот.
— Эй, Ари... — позвала она, когда Финн ушел на кухню за водой. — Сфотографируй меня сейчас.
— Бил, может не надо? — я посмотрела на камеру, лежащую на столе.
— Надо. Я хочу, чтобы ты видела разницу. Между той Билли, которая сияла, и этой... — она указала на свои дрожащие руки. — Это тоже деталь, Ариона. Самая честная деталь во всей этой истории. Не делай из меня святую. Снимай как есть.
Я взяла камеру. В видоискателе я увидела девушку с ярко-красными корнями волос, бледную до синевы, окруженную любовью огромной собаки и тишиной старого дома. Она улыбалась. Это была слабая, вымученная улыбка, но в ней было столько жизни, сколько я не видела ни у одного здорового человека.
Я нажала на кнопку.
Щелчок.
Этот кадр не был красивым в привычном смысле слова. Он был болезненным. Но Билли была права: это была правда. И изнанка её смеха была гораздо величественнее, чем любой глянцевый постер.
Вечером того дня Финнеас зашел ко мне в комнату. Он долго молчал, глядя в окно на темнеющий лес.
— Мы завтра уезжаем, — наконец произнес он. — Врачи в городе говорят, что... в общем, здесь мы больше ничего не можем сделать. Дома ей будет безопаснее.
Я кивнула. Я знала, что этот момент наступит. Я посмотрела на свои руки, на которых всё еще оставался едва заметный след от её пальцев.
— Я знаю, Финн. Пора заканчивать это кино.
***От лица Билли
Мир за окном внедорожника превратился в размытую полосу серого и зеленого. Мы уезжали. Финн вел машину молча, вцепившись в руль так, будто от этого зависело вращение Земли. Шарк остался в доме с одним из помощников Финна — его нельзя было брать в клинику, и это расставание вытянуло из меня последние силы. Когда он лизнул мою руку на прощание, я почувствовала, что закрывается еще одна дверь.
Я полулежала на заднем сиденье, положив голову на колени Арионы. Её рука медленно перебирала мои волосы, и этот ритм был единственным, что удерживало меня от того, чтобы окончательно провалиться в серый туман.
***
Я смотрела на свое отражение в боковом стекле. Красные корни волос на фоне бледной кожи выглядели как рана. Забавно. Раньше я выбирала цвета волос, чтобы заявить о себе, чтобы спрятаться или, наоборот, выделиться. Теперь этот красный казался мне сигналом SOS, который никто не может расшифровать.
Люди думают, что когда ты умираешь, ты думаешь о великом. О боге, о смысле жизни, о том, что оставишь после себя миллионам фанатов. Но правда в том, что мои мысли — это мелкая крошка.
Я думаю о том, что так и не научилась нормально печь черничный пирог. О том, что у меня в заметках телефона висит недописанный куплет, который теперь кажется мне самым важным текстом в истории, хотя там всего три строчки о запахе дождя на асфальте.
Я думаю о будущем. Это слово теперь звучит для меня как иностранный язык, который я когда-то учила, но забыла все правила.
Если бы у меня было «потом», я бы хотела чего-то совсем глупого. Я бы хотела пойти в обычный супермаркет с Арионой. Просто толкать эту дурацкую металлическую тележку, спорить о том, какой сорт яблок вкуснее, и не ловить на себе взгляды камер. Я бы хотела проснуться в субботу и не проверять пульс первым делом. Просто знать, что у меня есть целых двенадцать часов, чтобы ничего не делать.
Но мой горизонт событий сузился до размеров этой машины.
***
Я скосила глаза вверх, на Ариону. Она смотрела в окно, и её профиль был таким четким, таким... правильным. Она — мастер деталей. Она видит во мне то, что я сама в себе ненавижу. Мою слабость, мой страх, мой сбивчивый ритм.
Знаешь, Ари, я ведь всегда боялась, что меня будут любить только как «Билли Айлиш». Как проект. Как голос из динамиков. А ты... ты любишь меня, когда я не могу донести стакан воды до рта. Ты любишь меня, когда я кашляю так, что кажется, будто мои ребра сейчас рассыплются.
Мне страшно, что если я исчезну, ты перестанешь снимать. Ты слишком глубоко зашла в мой мир, Ариона. Ты стала его частью. И если мой мир схлопнется, я боюсь, что ты останешься в темноте.
Я хочу, чтобы в твоем будущем были другие лица. Другие рассветы. Я хочу, чтобы ты нашла кого-то, кто будет здоровым. Кто будет бегать с тобой по утрам и кому не нужно будет проверять, дышит ли он во сне.
Но в то же время... эгоистичная, маленькая часть меня хочет, чтобы ты никогда меня не забывала. Чтобы каждый раз, когда ты видишь созвездие Ориона, ты чувствовала легкий укол в сердце.
***
Мы въехали в пригород. Шум города начал проникать в салон — гул машин, сирены, далекий рокот стройки. Жизнь продолжалась. Людям было плевать, что у одной девчонки в черном худи заканчивается время. И это было правильно. Это было даже утешительно.
— Бил, ты как? — Ариона наклонилась ко мне, её голос был мягким, как бархат.
— Думаю о том, что красный — это всё-таки мой цвет, — я попыталась улыбнуться. — Он яркий. Его трудно не заметить.
Я закрыла глаза, прижимаясь щекой к её ладони.
Врачи скоро снова заберут меня в свои белые коридоры. Снова будут иглы, мониторы, холодные стетоскопы. Снова будут говорить о «стабильном состоянии», когда на самом деле я просто медленно тону.
Но пока я здесь. В этой машине. С этим запахом её духов и этим странным чувством, что всё идет так, как должно.
— Мы приехали, — тихо сказал Финнеас.
Машина остановилась перед высокими стеклянными дверями клиники. Я глубоко вдохнула городской воздух — тяжелый, пыльный, живой.
Моё будущее стояло за этими дверями. И я была готова войти туда, пока рука Арионы сжимала мою.
Даже если это будет мой последний шаг, я сделаю его красиво. Как в кино.
«Мы были бесконечными ровно до того момента, пока белые стены не напомнили нам, что у бесконечности тоже есть расписание».