Глава 14.
Дом пах старым деревом, хвоей и пыльными книгами. Это была идеальная локация для съемок меланхоличного инди-хоррора, но для нас он стал единственным местом на земле, где не было эха.
Я стояла у окна в гостиной, наблюдая, как Финнеас разгружает машину. Он двигался быстро, почти механически, постоянно оглядываясь на дорогу. Паранойя стала нашей общей кожей. Здесь, в пяти часах езды от Лос-Анджелеса, мобильная связь ловила только на холме за домом, и это было лучшим подарком, который Финн мог нам сделать.
Билли сидела в глубоком кожаном кресле, укутанная в три слоя пледов. Она выглядела крошечной на фоне этой массивной мебели. Я болезненно фиксировала: тени под глазами стали гуще, почти фиолетовыми, а дыхание — даже в состоянии покоя — имело этот едва уловимый свистящий звук. Глитч, который невозможно починить простой перезагрузкой.
— О чем ты думаешь? — её голос прорезал тишину. Она не открывала глаз.
— О том, что здесь слишком много света для такого времени года, — соврала я, подходя ближе. — Тебе нужно поспать, Билли. Настоящим сном, а не этой полудремой в машине.
Она открыла один глаз и слабо усмехнулась.
— Я боюсь проспать что-то важное. Например, как ты будешь пытаться сфотографировать меня, пока я пускаю слюни на подушку.
Я присела на подлокотник её кресла и провела рукой по её волосам. Они были мягкими, но какими-то безжизненными. Организм забирал все ресурсы на поддержание ритма, забывая о таких мелочах, как блеск волос.
— Я уже это сделала, — я улыбнулась, надеясь, что мой голос звучит достаточно легко. — В машине. Это мой лучший кадр: «Билли Айлиш против гравитации и сна».
Она перехватила мою руку и прижала её к своей щеке. Её кожа была прохладной.
— Ариона... — она замолчала, подбирая слова. — Ты ведь понимаешь, что этот дом — это не отпуск? Это бункер. Финн привез сюда портативный дефибриллятор и целую аптеку. Он не сказал тебе?
Я кивнула.
— Я видела пакеты. И я знаю, как пользоваться этим прибором. Я прочитала инструкцию, пока вы спали.
Билли резко выдохнула и закрыла глаза, сильнее прижимаясь к моей ладони.
— Боже. Мы знакомы несколько недель, а ты уже учишься меня реанимировать. Это не то «долго и счастливо», которое обещают в песнях, да?
— Песни пишут люди, которые никогда не видели настоящих деталей, — я опустилась на пол перед ней, не отпуская её руки. — В них всё либо идеально, либо трагично. Но жизнь — она в промежутках. В том, как ты злишься на холодный чай. В том, как ты сжимаешь мою руку, когда думаешь, что я не замечу твоей дрожи. Это и есть моё «счастливо». Потому что ты здесь. Ты настоящая. И ты моя.
Билли медленно сползла с кресла ко мне на пол. Она обвила меня руками, утыкаясь лицом в сгиб шеи. Я чувствовала, как её тело сотрясается от беззвучного смеха, который быстро перешел в тяжелый, надсадный кашель.
Я не паниковала. Я просто держала её, мерно поглаживая по спине, пока приступ не утих.
— Пять баллов за стойкость, — прохрипела она, когда к ней вернулся голос. — Другие бы уже вызвали 911.
— Другие не знают, что у нас в запасе всего тридцать рассветов, — я отстранилась и заглянула ей в глаза. — Мы не будем тратить их на панику.
Я взяла свою камеру с кофейного столика. В объективе я видела её: бледную, измученную, со спутанными волосами, но с таким пронзительным взглядом, от которого у меня самой замирало сердце.
— Смотри на меня, Билли. Прямо в линзу.
Щелчок.
На снимке не было звезды. На нем была девушка, которая решила, что любовь важнее страха смерти. Это был самый честный кадр в моей карьере.
— Знаешь, — прошептала она, глядя на экран камеры. — Если это всё, что останется... я согласна. Главное, что это видишь ты.
Вечером, когда Финнеас ушел в свою комнату настраивать какое-то оборудование, мы остались вдвоем у камина. Огонь бросал пляшущие тени на стены. Билли уснула, положив голову мне на колени. Её рука в моей ладони была расслабленной.
Я смотрела на неё и понимала: я не просто фотограф. Я — хранительница её последних нормальных дней. И я сделаю так, чтобы в этой изоляции она забыла о списках ожидания и донорах. Хотя бы до следующего рассвета.
***
Утро началось не с гула уведомлений, а с запаха поджаренного хлеба и едва уловимого треска дров в камине. В этом доме время не бежало — оно лениво растекалось, как кленовый сироп по тарелке.
Я стояла у плиты, когда почувствовала, как сонные руки обвивают мою талию. Билли уткнулась носом мне в лопатки, всё еще завернутая в кокон из одеяла, которое она притащила за собой из спальни.
— Если ты скажешь, что на завтрак овсянка, я уеду обратно к папарацци, — пробормотала она, не открывая глаз.
— Панкейки с черникой. И никакой прессы, — я развернулась в её объятиях, придерживая лопатку. — Как ты себя чувствуешь?
Билли подняла голову. Её глаза были заспанными, а на щеке остался след от подушки. Она выглядела такой... обычной. Моя любимая деталь этого утра.
— Знаешь, — она хитро прищурилась и стащила горячий блинчик прямо с тарелки, — я чувствую себя достаточно живой, чтобы совершить побег. Ари, выведи меня к озеру. Пожалуйста.
— Там холодно, Бил. Туман еще не сошел.
— Пожалуйста, — она сделала шаг ближе, и в её взгляде появилось то самое детское упрямство, перед которым я была бессильна. — Я хочу услышать, как звучит вода, а не как работает холодильник. Обещаю вести себя тихо и не бегать марафоны.
***
Процесс сборов занял больше времени, чем сам завтрак. Я подошла к этому со всей серьезностью мастера, работающего с хрупким экспонатом.
— Ариона, я не могу шевелить руками, — Билли стояла посреди прихожей, растопырив локти. — Я официально превратилась в огромный синий мяч. Если я упаду, я просто покачусь к озеру.
Я не выдержала и рассмеялась, поправляя ей воротник куртки.
— Зато этот мяч не замерзнет через пять минут.
Она посмотрела на меня из-под козырька шапки, и её лицо осветилось такой искренней, светлой улыбкой, что у меня в груди стало тесно. Она не просто улыбалась — она сияла изнутри.
— Камеру брать не будем, — твердо сказала она, когда я потянулась к кофру. — Только ты, я и озеро. Никаких кадров на память. Только моменты, которые останутся у нас в памяти.
***
Мы шли медленно. Очень медленно. Билли опиралась на мою руку, и я чувствовала, как она старается дышать глубоко, ловя морозный лесной воздух. Хруст сухих веток под нашими ногами казался самым громким звуком в мире.
Когда мы вышли к берегу, туман как раз начал рассеиваться. Озеро было абсолютно неподвижным — огромное зеркало, в котором отражались сосны и бледное утреннее небо.
Билли замерла, глядя на воду.
— Смотри, — прошептала она, указывая на одинокую утку, скользившую по глади. — Она делает это так легко. Никаких усилий.
Мы уселись на поваленный ствол дерева, который я предварительно застелила пледом. Билли прижалась ко мне всем телом. Я чувствовала тепло её дыхания через шарф. Она начала рассказывать какую-то нелепую историю из детства, про то, как они с Финнеасом пытались построить плот из картонных коробок, и как он затонул через две секунды.
Она смеялась. Это был тот самый смех — звонкий, чуть хрипловатый, абсолютно свободный. Она запрокинула голову, и её смех эхом отразился от деревьев. В этот момент не было никакой болезни. Не было списков ожидания. Не было «всего одного месяца».
— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — спросила она, когда смех утих, и она положила голову мне на плечо.
— О том, что пора возвращаться и пить чай?
— О том, что я никогда не чувствовала себя такой... замеченной. Ты не фотографируешь меня сейчас, Ари, но я чувствую, как ты «снимаешь» меня своими глазами. И это... это лучший статус, который у меня когда-либо был.
Я крепче обняла её, чувствуя, как холодный воздух щиплет щеки. Нам не нужны были снимки. Я и так видела каждую деталь: искорки в её глазах, капельку росы на её куртке и то, как ровно и спокойно сейчас билось её сердце рядом с моим.
В этой тишине у озера мы были бесконечными.
***От лица Билли
Вечер в лесу наступает внезапно. Сначала свет становится густым и янтарным, а потом — бац — и ты внутри чернильницы. В этом доме нет городского гула, который обычно забивает мне уши. Здесь только треск поленьев в камине и звук того, как Ариона переворачивает страницы своей книги.
Моя новая рутина. Она странная. Она тихая. В ней нет встреч с агентами, нет примерок и бесконечного «Билли, улыбнись в камеру». Есть только завтрак, прогулка, лекарства по расписанию и ожидание.
— Пора, — тихо говорит Ариона, глядя на часы.
Я вздыхаю. Нам нужно идти к холму. Это единственное место в радиусе десяти миль, где мой телефон перестаёт быть просто дорогим кирпичом и ловит хотя бы две палочки связи. Мой ежедневный сеанс связи с реальностью.
***
Мы выходим на улицу. Воздух колючий, морозный, он пахнет снегом, который вот-вот сорвётся с неба. Ариона идёт чуть впереди, подсвечивая дорогу фонариком, а я плетусь сзади, засунув руки в безразмерные карманы.
На вершине холма ветер обдувает лицо, заставляя глаза слезиться. Я поднимаю телефон вверх, как будто это магический посох.
Поиск... Поиск... LTE.
Телефон взрывается вибрацией. Сотни сообщений, уведомлений, пропущенных... Я игнорирую всё. Я нажимаю на контакт «Мама».
— Билли? — голос мамы в трубке звучит так, будто она на другом конце галактики. Дрожащий, полный слёз, которые она пытается скрыть. — О боже, Билли. Ты как? Ты поела? Как твоё сердце?
— Привет, мам. Я в порядке. Честно. Тут очень тихо.
Я смотрю на Ариону. Она отошла на пару шагов, давая мне личное пространство, и смотрит на звёзды. Она знает, как мне тяжело даются эти звонки.
— Мы разговаривали с врачами, детка, — теперь в трубке голос папы. Он всегда старается звучать бодро, но я слышу, как у него дрожат связки. — Они ищут. Списки обновляются каждый час. Тебе просто нужно... продержаться. Ты слышишь нас?
— Слышу, пап. Я держусь. У меня тут лучший телохранитель в мире. Она... она следит, чтобы я не забывала дышать.
Мы говорим ещё минут пять. О каких-то мелочах: о собаках дома, о том, что Финнеас прислал им видео нашей прогулки. Я обещаю им, что буду осторожна. Я обещаю им, что не умру завтра. Это самое тяжёлое обещание, которое я когда-либо давала.
Когда я сбрасываю вызов, связь тут же пропадает. Снова тишина.
— Всё хорошо? — Ариона подходит и обнимает меня со спины, согревая своим теплом.
— Да. Просто... иногда кажется, что я уже призрак, который звонит из загробного мира, чтобы сказать, что у него всё нормально.
***
Возвращение в дом — это всегда облегчение. Здесь тепло. Здесь безопасно.
Наша вечерняя рутина напоминает какой-то священный ритуал. Сначала Ариона выкладывает мои таблетки на блюдце. Пять штук. Разноцветные леденцы, которые держат меня на плаву. Я выпиваю их одним глотком, морщась от горького послевкусия.
Затем — ванная. Раньше я ненавидела, когда мне помогают, но сейчас... сейчас в этом есть какая-то высшая степень интимности. Ариона помогает мне снять этот слоёный пирог из свитеров. Её пальцы аккуратно распутывают мои волосы, которые спутались от ветра.
Мы чистим зубы, глядя друг на друга в запотевшее зеркало. Я строю ей рожи, испачкавшись пастой, и она впервые за вечер смеётся по-настоящему — не той заботливой улыбкой, а своим обычным, девчоночьим смехом.
Когда мы наконец забираемся в огромную кровать, я чувствую, как моё тело окончательно сдаётся. Усталость наваливается тяжёлым одеялом.
Ариона ложится рядом и притягивает меня к себе. Её рука ложится мне на грудь — прямо над сердцем. Это не просто объятия. Она слушает. Она всегда слушает мой ритм, даже когда спит.
— Расскажи мне что-нибудь, — шепчу я, утыкаясь носом в её плечо. — Не про диагнозы. Не про доноров. Просто... расскажи, какую первую фотографию ты сделала.
И она начинает говорить. Тихо, монотонно, про старый "Зенит" своего дедушки, про первый удачный кадр с котом на заборе... Её голос становится моим личным белым шумом.
Я закрываю глаза. Моё сердце под её ладонью делает ленивый, неровный толчок. Но мне не страшно. Потому что сегодня я поговорила с родителями, сегодня я видела озеро, и сегодня Ариона здесь.
— Я люблю тебя, Ариона, — бормочу я уже сквозь сон.
Я не знаю, слышит ли она меня. Но её рука на моей груди замирает, а потом она осторожно целует меня в макушку.
— Спи, Бил. Завтра будет новый рассвет.
И я засыпаю. Без кошмаров. В полной, абсолютной тишине.
«В мире, где каждый кадр стремится стать вечностью, я поняла одну деталь: любовь — это не когда замирает сердце, а когда оно продолжает биться вопреки всей логике медицины, просто чтобы услышать твой голос еще один лишний раз».