Глава 15.
Утро в лесу всегда наступает медленно, но в этот раз оно началось с холода. Билли ещё спала, свернувшись калачиком и почти полностью исчезнув под горой одеял, а я уже сидела на краю кровати, вслушиваясь в тишину дома.
Финнеас уехал рано утром в ближайший город за продуктами и какими-то новыми лекарствами, которые прислали из клиники. Мы остались одни.
Я спустилась на первый этаж, кутаясь в свой старый кардиган. На кухне было морозно. Пока закипал чайник, я бродила по гостиной, рассматривая углы, на которые раньше не обращала внимания. Под лестницей, заваленное старыми чехлами и какими-то коробками, стояло оно.
Старое пианино.
Оно было цвета темного шоколада, с облупившимся лаком на углах. Я подошла и осторожно нажала на одну клавишу. Раздался тихий, немного расстроенный звук — «соль» второй октавы. Он проплыл по пустой комнате и затих.
— Не мучай его, оно и так на ладан дышит.
Я обернулась. Билли стояла на лестнице, босая, в своих широких пижамных штанах и футболке. Она выглядела заспанной и до смешного милой с этим гнездом на голове.
— Оно здесь стояло всё это время? — спросила я.
— Ага. Финн говорил, что хозяин дома — какой-то джазовый музыкант на пенсии. Я видела его в первый день, но побоялась подходить. Думала, если коснусь клавиш, музыка напомнит мне о том, что я больше не могу выступать.
Она медленно спустилась, обходя меня, и села на пыльную банкетку. Её тонкие пальцы с обкусанными ногтями зависли над клавишами. Я затаила дыхание, боясь даже щелкнуть затвором камеры, которая висела у меня на шее.
Билли взяла аккорд. Глубокий, минорный, дребезжащий. Потом ещё один. Она начала играть что-то очень тихое, почти неуловимое. Это не была песня из её альбомов. Это было похоже на пульс. Медленный, сбивчивый ритм её собственного сердца, переложенный на музыку.
Она играла минуты три, закрыв глаза. Её лицо в этот момент разгладилось, исчезла та маска усталости, которую она носила последние дни. Она не пела — ей не хватало дыхания для длинных фраз, — но она бормотала мелодию под нос, едва шевеля губами.
— Это про тебя, — прошептала она, не открывая глаз. — О том, как ты смотришь на меня через этот свой объектив и видишь то, чего я сама в себе боюсь.
— Это красиво, Билли.
Она резко захлопнула крышку пианино. Звук получился грубым и болезненным.
— Это просто звуки, Ариона. Звуки, у которых нет будущего.
Она встала и подошла ко мне, утыкаясь лбом в моё плечо. Я чувствовала, как она дрожит. Это не был приступ, это был страх — чистый, первобытный страх того, что эта мелодия останется недописанной.
— Пойдем завтракать, — я обняла её, пытаясь передать всё своё тепло. — Финн обещал привезти те самые пончики из пекарни у шоссе.
— Ты обещала, что научишь меня проявлять пленку, — вдруг вспомнила она, поднимая на меня глаза. В них снова загорелся тот самый огонёк. — Сегодня. Я хочу увидеть, как ты это делаешь. Хочу понять, как ты превращаешь серый пластик в мои худшие ракурсы.
Я улыбнулась и поцеловала её в кончик носа.
— Договорились. Только сначала — еда. И лекарства.
Мы провели день в ванной комнате, которую я переоборудовала под темную комнату. Красный свет фонаря делал всё вокруг сюрреалистичным. Билли сидела на краю ванны, завороженно наблюдая, как в кювете с проявителем медленно проступает её собственное лицо.
— Это магия, — прошептала она, когда на бумаге проявился её смеющийся профиль — счастливый момент, заснятый мной. — Ты буквально достаешь моменты из небытия.
— Я просто фиксирую то, что уже есть, — ответила я, вешая снимок на прищепку. — Ты здесь такая счастливая.
— Потому что я смотрела на тебя, — она притянула меня за воротник и поцеловала. В красном свете её глаза казались бесконечными.
Этот поцелуй был долгим и спокойным. В нем не было паники. Было только ощущение здесь и сейчас. Пока в кюветах плескалась химия, а за дверью шумел лес, мы были в безопасности.
Идиллия длилась до самого вечера, пока за окном не начал завывать ветер. Лес, который утром казался уютным, теперь превратился в стену из качающихся теней. Когда вернулся Финнеас, он принес с собой холод и тревогу.
Он не сказал ничего о доноре. Он просто молча выложил на стол новые упаковки таблеток — их стало в два раза больше. Его руки заметно дрожали, когда он расставлял их в ряд.
— Связь на холме совсем пропала, — глухо произнес он, не глядя на нас. — И дорогу размыло. Если ночью станет хуже... вертолет в такую погоду не поднимется.
Билли, сидевшая на диване с кружкой остывшего чая, медленно подняла на него глаза. В комнате повисла тишина, нарушаемая только треском дров. Мы все понимали, о чем он: мы оказались в ловушке. В самом красивом месте на свете, которое в любой момент могло стать для Билли камерой.
— Значит, у нас есть целая ночь, когда нас никто не потревожит, — вдруг сказала Билли. Её голос был на удивление твердым. Она поставила кружку и посмотрела на меня. — Ариона, помнишь пункт, о котором мы писали? Музыка.
Я кивнула.
— К черту доноров и списки ожидания на сегодня, — она протянула мне руку. — Пойдем к пианино. Я хочу, чтобы ты записала, как я играю. Не для альбома. Для тебя. Чтобы, если завтра всё исчезнет, у тебя в камере была не только картинка, но и мой звук.
Мы спустились в гостиную. Билли села за инструмент, и под её пальцами родилась мелодия — тонкая, ломкая, как весенний лед. Я снимала её руки, её профиль, то, как она закусывала губу от концентрации.
В какой-то момент она остановилась и посмотрела в окно, за которым бушевала стихия.
— Знаешь, — прошептала она, не оборачиваясь ко мне. — Я всегда думала, что мое сердце остановится где-то на стадионе, под крики тысяч людей. Но сейчас... — она коснулась груди, где ее цепочка тихо звякнула о пуговицу. — Сейчас мне кажется, что оно просто хочет остаться здесь. В этой комнате. С тобой.
Она обернулась, и я увидела в её глазах не страх, а глубокую, бесконечную нежность.
— Обещай мне одну вещь, — сказала она, беря мою ладонь в свои. — Если всё пойдет не так... если моё сердце всё-таки сдастся... не дай им превратить это в шоу. Оставь этот момент себе.
Я ничего не ответила. Я просто крепко прижала её к себе, слушая, как её сердце бьется — неровно, сбивчиво, но всё еще живое. За окном шторм набирал силу, отрезая нас от остального мира, и в этой изоляции мы были одни против целой вселенной.
***
Шторм за окном перестал быть просто погодой — он стал живым существом. Он бился в стены дома, заставляя старые балки стонать, и этот звук проникал в самую глубь сознания. В гостиной горели только свечи, потому что электричество предсказуемо сдалось еще час назад.
Билли лежала на диване, её голова покоилась у меня на коленях. Она была слишком бледной даже для себя самой, а её губы приобрели тот самый холодный, синеватый оттенок, который я так боялась увидеть.
— Ари... — прошептала она. Её голос был едва слышен за завыванием ветра. — Ты когда-нибудь думала о том, что происходит, когда гаснет последний софит?
Я перебирала её волосы, стараясь, чтобы мои пальцы не дрожали.
— Обычно техники собирают кабели, а зрители идут домой, Бил.
— Нет, — она слабо покачала моментом. — Я не про концерт. Я про... всё это. Знаешь, чего я боюсь больше всего? Не того, что моё сердце замолчит. Это просто физика. Я боюсь, что через пару лет люди будут помнить только «ту самую девчонку в мешковатой одежде с грустными песнями». Я боюсь превратиться в постер на стене, который со временем выцветает.
Она сделала паузу, борясь за каждый глоток воздуха.
— Я боюсь забвения, Ариона. Боюсь, что всё, что я чувствовала, всё, чем я была на самом деле — не на экране, а здесь, на этом диване — испарится. Что никто не будет знать, как я смеюсь над тупыми шутками или как я боюсь темноты, когда Финна нет рядом.
Я наклонилась и поцеловала её в лоб. Он был ледяным и влажным от пота.
— Я буду знать. Я мастер деталей, помнишь? Я помню каждую твою родинку, каждый изгиб твоих пальцев, каждую привычку. Я зафиксировала тебя в своей памяти на бесконечной выдержке. Ты никогда не выцветешь.
Билли подняла на меня глаза. В тусклом свете свечи они казались огромными и полными слез.
— Этого мало, — выдохнула она. — Я хочу... я хочу оставить что-то живое. Не музыку. Музыка — это просто вибрация воздуха. Я хочу, чтобы часть меня продолжала чувствовать этот мир. Даже если это будет не мой мир.
Она взяла мою руку и прижала её к своему лицу.
— Пообещай мне. Если меня не станет... ты не перестанешь снимать. Ты не закроешься в этой своей темной комнате. Ты будешь моими глазами. Ты будешь смотреть на рассветы за нас двоих. Просто пообещай, что продолжишь это кино.
— Перестань, — мой голос надломился. — Мы еще встретим этот рассвет вместе. Финнеас сказал, что шторм скоро стихнет.
— Мы оба знаем, что он соврал, — Билли едва заметно улыбнулась. — Но это хорошая ложь. На ней легче засыпать.
Она закрыла глаза, и её дыхание стало прерывистым. Я сидела в темноте, слушая, как её сердце под моими пальцами совершает свои последние отчаянные кувырки. В этот момент я поняла: Билли не просто боится забвения. Она хочет передать свою жизнь кому-то, кто сможет её сберечь.
Я смотрела на её лицо и думала о том, что фотография — это попытка обмануть время. Мы нажимаем на кнопку, чтобы оставить кусок реальности навсегда. Но реальность нельзя просто оставить в рамке. Иногда, чтобы спасти то, что тебе дорого, нужно перестать быть просто наблюдателем.
Я потянулась к своей камере, лежащей на столе, но не для того, чтобы сделать снимок. Я просто провела пальцами по её корпусу, чувствуя холод металла. В голове всплыли слова Финнеаса: «Нужно чудо, Ариона. Совпадение десять из десяти».
В эту ночь, под вой бури, я не плакала. Я просто смотрела на Билли и впервые в жизни не думала о композиции или свете. Я думала о том, что жизнь — это тоже деталь. Самая важная. И её нельзя просто запечатлеть.
— Я обещаю, Билли, — прошептала я в пустоту комнаты, когда она уже крепко спала. — Кино не закончится. Я найду способ дописать этот сценарий.