Глава 11.
Звук закрывающегося замка в моей прихожей стал финальным аккордом этого безумного дня. Щелчок — и мир с его вспышками, криками менеджеров и воющим басом остался по ту сторону дубовой двери.
В квартире стоял полумрак, разбавленный лишь синим светом уличного фонаря. Билли всё еще сжимала мою руку. Её пальцы переплелись с моими так крепко, что я чувствовала пульсацию её крови. Она не отпускала меня ни в такси, ни в подъезде, ни сейчас. Это не было похоже на простое доверие. Это была хватка утопающего, который наконец-то нащупал дно.
Она прислонилась спиной к двери, тяжело дыша.
— Ты не уйдешь в другую комнату? — спросила она вдруг. В её голосе не было привычного вызова. Только тихий, почти детский страх. — Просто... побудь в моем поле зрения.
— Я никуда не уйду, Билли, — я коснулась её щеки. Кожа была прохладной и невероятно нежной. — Тебе нужно прилечь.
— Нет. Только не спать. Если я усну, этот покой исчезнет. Я хочу чувствовать его.
Она сделала шаг навстречу, сокращая дистанцию до абсолютного нуля. Билли положила руки мне на талию, притягивая к себе, и уткнулась лбом в мой лоб. Я слышала её дыхание — оно было чистым. Никакого хрипа. Никакой паники.
Она нашла свой антидот. И этим антидотом была я.
— Ты понимаешь, что ты наделала? — прошептала она, и её ресницы защекотали мою кожу. — Ты приручила чудовище. Теперь я не смогу дышать без этого места. Без спокойствия, которое ты не даешь.
— Я смотрю на тебя так, потому что ты — самый важный кадр в моей жизни, — ответила я, чувствуя, как моё собственное сердце начинает ускоряться, но совсем по другой причине.
***
Билли подняла голову. В полумраке её глаза казались двумя бездонными озерами, в которых отражалось всё моё небо. Она изучала моё лицо так, будто видела его впервые, хотя мы провели вместе вечность в ту ночь.
Её рука медленно поднялась вверх, пальцы коснулись моих губ — осторожно, почти невесомо.
— Я искала тебя в том зале, — прошептала она. — Как ребенок, который боится, что его не заберут с праздника. И когда я увидела, что ты опустила камеру... я поняла. Ты не просто смотришь. Ты чувствуешь то же самое.
Она замолчала, и в этой тишине я услышала, как мир снаружи окончательно исчез.
Билли подалась вперед. Это было как касание двух проводов, по которым наконец-то пустили ток. Осторожное, пробующее на вкус, полное невероятной, щемящей нежности.
Когда я ответила на поцелуй, Билли тихо выдохнула мне в губы — звук, в котором было столько облегчения, сколько не бывает в словах. Она прижала меня к двери сильнее, и я почувствовала, как её руки дрожат.
Этот поцелуй был нашей новой механикой. Нашим способом починить то, что не поддавалось ремонту. В этот момент я поняла: Билли Айлиш действительно не собирается меня отпускать. И, честно говоря, я была готова стать её личной тишиной до самого конца.
***От лица Билли
Мои пальцы дрожали, когда я касалась её лица. Я чувствовала тепло её кожи — такое невыносимо живое, так контрастирующее с тем ледяным онемением, которое обычно ползло по моим конечностям. В этой прихожей, в этой спасительной полутьме, я наконец-то перестала быть экспонатом. Я была просто Билли. Девчонкой, которая нашла свой дом в тишине другого человека.
Когда я подалась вперед, мир за пределами этой квартиры окончательно перестал существовать.
Поцелуй был медленным, почти осторожным, как будто мы обе боялись разбить это хрупкое перемирие с моей болезнью. Ариона отвечала мне с так, что у меня в груди что-то болезненно перевернулось. Это не было похоже на страсть, которую я видела в кино или о которой писала песни. Это было... исцеление. Словно она вдыхала в меня жизнь, частичку за частичкой.
Я прижалась к ней сильнее, зарываясь пальцами в её густые кудри. Моё сердце сделало ровный, сильный толчок. Один. Второй. Третий.
А потом оно споткнулось.
Это произошло мгновенно. Сладкий туман в голове сменился серыми искрами. Воздух, который я только что делила с ней, вдруг стал твердым, как свинец. Я попыталась вдохнуть, но легкие просто отказались расширяться. Кислород кончился, оставив в горле лишь вкус жженого металла.
Я резко отстранилась, хватая ртом пустоту. Мои руки соскользнули с её плеч, и я прислонилась затылком к холодной двери, чувствуя, как немеют губы.
— Билли? — её голос был полон мгновенного, острого страха.
Я не могла ответить. Я только выставила руку вперед, призывая её не паниковать, хотя сама чувствовала, как проваливаюсь в знакомую черную воронку. Давай, Билли. Просто один вдох. Маленький. Пожалуйста.
Ариона среагировала быстрее, чем я успела осесть на пол. Она подхватила меня под локти, не давая упасть, и начала медленно, ритмично дышать мне в лицо, заставляя мой мозг вспомнить, как это делается.
— Смотри на меня, — шептала она. — Только на меня. Вдох... и выдох. Давай, вместе.
Через минуту — или вечность — легкие наконец пропустили порцию кислорода. Жжение в груди притупилось, оставив после себя лишь горькую усталость и липкий холод на коже.
***
Мы сидели на полу в её крошечной кухне. На столе остывал чай, к которому я так и не прикоснулась. Единственным источником света была старая лампа под вытяжкой, отбрасывающая длинные тени на линолеум.
Ариона сидела напротив, укрыв мои плечи огромным вязаным кардиганом. Она ждала. Не давила, не выспрашивала — просто ждала, когда я сама решусь разрушить стену.
— Это называется гипертрофическая кардиомиопатия, — я произнесла эти слова сухо, как диагноз на медицинском бланке. — Красивое название для куска мяса, который не знает, как правильно качать кровь.
Я посмотрела на свои руки. Кольцо, которое она мне вернула, тускло мерцало в слабом свете.
— Мои стенки сердца слишком толстые, Ариона. Им тесно. Когда я бегаю, когда я прыгаю на сцене, когда я... — я запнулась, вспомнив поцелуй, — когда я чувствую слишком много, оно просто заклинивает. Глитч в системе.
Я подняла на неё глаза. Я ожидала увидеть жалость. Я ненавидела жалость больше всего на свете. Но в её взгляде была только тихая, глубокая печаль и... понимание.
— Раньше всё было стабильно, — мой голос сорвался на шепот. — Я жила на таблетках, соблюдала режим, и это работало. Я привыкла к этой фоновой боли. Но в последние недели... всё посыпалось. Лекарства больше не справляются. Приступы стали чаще, длиннее. Как будто мой организм устал притворяться живым.
Я протянула руку и коснулась её ладони. Мои пальцы были такими ледяными, что она дрогнула.
— Врачи больше не говорят о «замедлении». Теперь они говорят о «замене». — Я сглотнула тяжелый ком в горле. — Моё сердце изношено до предела, Ариона. Оно растянуто, оно едва толкает кровь. Мне не помогут новые таблетки или отдых. Единственное, что может меня спасти — это донор.
Я увидела, как расширились её зрачки. Как она крепче сжала мою руку.
— Мне нужно чужое сердце, чтобы продолжать носить своё имя, — я горько усмехнулась, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — И очередь в списках ожидания длиннее, чем очередь за билетами на мои концерты. Время уходит. Я чувствую, как оно утекает из меня с каждым этим неправильным ударом. И именно поэтому я так вцепилась в тебя. Потому что рядом с тобой мне кажется, что я могу еще немного подождать. Что я не умру на кухонном полу, так и не узнав, каково это — когда в груди не болит.
Ариона ничего не сказала. Она просто придвинулась ближе и крепко обняла меня, утыкаясь лицом в мою шею. Я чувствовала, как её футболка намокает от моих слез, и впервые за долгое время мне не было стыдно за свою поломку.
Я знала, что моё время истекает. Но сейчас, в этой тишине, я была жива. И этого было достаточно.
«Твой поцелуй был самым сладким способом задохнуться»