Глава 7.
Ответа на моё сообщение про «мастера деталей» не последовало. Тишина со стороны Билли была не просто отсутствием звука — она была осязаемой, как вакуум. Я видела её в университете пару раз: она проплывала мимо, словно призрак в оверсайз-скафандре, даже не поворачивая головы в мою сторону.
Но моё тело помнило. На запястье остались желтоватые синяки от её пальцев — карта её страха, которую я прятала под рукавами свитеров.
Чтобы не сойти с ума от мыслей о её пульсе, я с головой ушла в работу. Мало кто знал, но мой «тихий мир» кормил меня не только вдохновением. По вечерам я работала в «Архиве» — крошечной мастерской-магазине на цокольном этаже, где чинили старую фототехнику и переплетали редкие книги. Хозяин, старик по имени Элиас, ценил мои пальцы: они были достаточно тонкими, чтобы вычищать пыль из линз 50-летней давности, и достаточно терпеливыми, чтобы не рвать пожелтевшие страницы.
В среду вечером в мастерской пахло канифолью, старой кожей и дождем, который бился в узкое окно под самым потолком. Я возилась с разобранной «Лейкой» 1972 года. Весь стол был засыпан крошечными винтиками и шестеренками.
Колокольчик над дверью звякнул, впуская порцию холодного воздуха.
— Мы закрыты, — бросила я, не поднимая глаз. Мне нужно было вставить крошечную пружину на место, и любая вибрация могла всё испортить.
— Ты всегда работала в таких склепах? — этот голос я узнала бы даже в толпе на стадионе.
Пружина выскочила из пинцета и бесследно исчезла среди других деталей. Я медленно выдохнула, положила инструмент на стол и подняла голову.
Билли стояла у входа, прислонившись к дверному косяку. На ней была огромная куртка, забрызганная каплями дождя, и та самая маска безразличия, которая теперь казалась мне слишком тонкой. Красные корни волос ярко светились в тусклом свете настольной лампы.
— Как ты меня нашла? — я вытерла руки о фартук.
— В этом городе все всё знают, если умеешь спрашивать, — она прошла внутрь, оглядывая стеллажи с камерами. — Уютно. Пахнет как в кабинете истории, только без скучных придурков.
Она подошла к моему столу и заглянула в чрево разобранной камеры.
— Зачем ты это делаешь? — спросила она, кивнув на детали.
— Мне нравится понимать, как всё устроено, — я пожала плечами. — Если деталь сломана, её можно заменить. Если механизм заклинило — смазать. С техникой всё честно, Билли. Она не умеет врать, что она в порядке.
Билли замерла. Она поняла намек — я видела это по тому, как дернулся уголок её губ. Она села на свободный табурет напротив меня, и я заметила, что сегодня ей дышится чуть легче. Но она всё равно была бледной, почти прозрачной.
— Люди — не камеры, Ариона, — тихо произнесла она. — Нас нельзя разобрать и починить. Иногда деталь бракованная с самого начала. С завода. И ты просто... живешь с этим, пока механизм окончательно не встанет.
— И что ты делаешь? Просто ждешь, когда он встанет?
Билли протянула руку и взяла со стола одну из увеличительных линз. Она поднесла её к глазу, глядя на меня. В огромном, искаженном стекле её глаз казался неестественно большим и печальным.
— Я живу на максимальной громкости, чтобы не слышать, как тикают мои часы, — она положила линзу обратно. — А ты... ты любишь тишину. Почему?
Я задумалась. Обычно я никому этого не рассказывала.
— Тишина честнее слов, — наконец ответила я. — В тишине ты слышишь то, что люди пытаются скрыть за шумом. Например... — я сделала паузу, глядя прямо на неё. — Я слышу, что сегодня ты приняла двойную дозу лекарств. Твои зрачки расширены, и ты сидишь слишком ровно. Пытаешься обмануть саму себя?
Билли резко отшатнулась, её взгляд стал жестким.
— Ты чертовски пугающая, знаешь об этом? — выплюнула она. — Хватит меня анализировать. Я пришла сюда не за диагнозом.
— А за чем?
Она замолчала, разглядывая свои кольца. Напряжение в мастерской стало таким густым, что его можно было резать ножом.
— За тишиной, — внезапно призналась она. — Дома... там всё напоминает о том, кем я должна быть. Золотая девочка, голос поколения, бла-бла-бла. А здесь... здесь я просто девчонка, которая мешает тебе чинить старое барахло.
Она вдруг потянулась к моей руке и перехватила пинцет.
— Покажи, куда вставлять ту мелкую хрень. Я попробую.
— Ты? — я невольно улыбнулась. — Билли Айлиш будет чинить «Лейку» в подвале? Твои фанаты умрут от восторга.
— К черту фанатов. Показывай.
Следующий час был самым странным в моей жизни. Я сидела рядом с ней, направляя её руки. Её пальцы были длинными и холодными, но на удивление точными. Мы почти не разговаривали — только короткие команды: «левее», «прижми здесь», «не дыши».
В какой-то момент, когда она пыталась закрепить крошечный винт, наши головы оказались совсем рядом. Я чувствовала запах её шампуня — что-то цитрусовое и резкое — и слышала её дыхание. Оно было осторожным. Она берегла силы.
— Получилось, — выдохнула она, когда винт наконец встал на место.
Она повернулась ко мне, сияя почти детской гордостью. Её лицо было так близко, что я видела каждую ресницу. И в этот момент я совершила ошибку. Я не отвела взгляд.
Химия — это не всегда взрыв. Иногда это просто тихий щелчок вставшей на место детали.
Билли замерла. Её улыбка медленно растаяла, сменившись чем-то темным и глубоким. Она смотрела на мои губы, потом снова в глаза. Её рука, всё еще сжимавшая пинцет, дрогнула.
— Ты всё еще считаешь меня пустышкой? — прошептала я, чувствуя, как моё собственное сердце начинает предательски ускоряться.
— Я считаю, что ты — самая опасная вещь, которую я когда-либо встречала, — ответила она. Её голос вибрировал где-то у меня под кожей. — Потому что ты заставляешь меня хотеть...
Она не договорила. Снаружи, на улице, резко затормозила машина, осветив окно мастерской яркими фарами. Билли вздрогнула и мгновенно отстранилась, будто её ударили. Маска безразличия вернулась на место за доли секунды.
— Мне пора, — она встала, едва не опрокинув табурет. — За мной приехали.
— Билли...
— Забудь, Ариона, — она уже была у двери. — Мы просто починили камеру. Ничего больше.
Она выскочила под дождь, оставив меня одну в окружении шестеренок и запаха лаванды. Я посмотрела на «Лейку». Она была собрана идеально.
Но я знала: Билли пришла сюда не за ремонтом. Она пришла проверить, сможет ли она выдержать мою тишину. И, судя по тому, как быстро она сбежала, тишина оказалась для неё слишком громкой.
***От лица Билли
В моей голове сегодня слишком громко. Слишком много басов, слишком много чужих ожиданий и этот чертов ритм сердца, который сбивается каждый раз, когда я пытаюсь сделать глубокий вдох. Дома — душно. В студии — тесно. Весь мир кажется огромным динамиком, который приставили вплотную к моему уху, и я просто... я больше не могла это выносить.
Мне нужно было место, где меня не будут ждать. Где я не «Билли».
Когда я нашла этот подвал, в носу защипало от запаха старого железа и пыли. Это был запах покоя. Или смерти. В моем состоянии это почти одно и то же.
— Мы закрыты, — бросила она, даже не взглянув на меня.
Ариона. Она сидела, согнувшись над какой-то грудой запчастей, и в свете лампы её кудри казались ореолом. Она выглядела так... правильно. Так сосредоточенно. В её мире всё имело свое место. Каждая шестеренка, каждый винтик.
Я прислонилась к косяку, чувствуя, как тяжелеют веки. Двойная доза бета-блокаторов превратила мою кровь в густой кисель. Я была здесь, но мои мысли плыли где-то отдельно.
— Ты всегда работала в таких склепах? — мой голос прозвучал чужо и хрипло.
Она подняла голову, и я увидела, как в её глазах промелькнуло узнавание, а за ним — та самая настороженность, которую я так ненавидела.
Мы начали говорить о механизмах. Она несла какую-то чушь о том, что всё можно починить. Если бы, Ариона. Если бы. Ты не понимаешь, что значит родиться с бракованным мотором. Ты не понимаешь, каково это — знать, что запчастей для тебя не завезли.
Я села напротив неё. В руках — увеличительное стекло. Я смотрела на неё через линзу и видела всё: поры на коже, её замешательство, её пугающую проницательность.
— Я слышу, что сегодня ты приняла двойную дозу лекарств, — сказала она.
Внутри меня всё похолодело. Чертова девчонка. Она не просто смотрит, она препарирует меня. Мне хотелось закричать на неё, вывернуть стол, уйти... Но я осталась. Потому что впервые за долгое время кто-то смотрел не на мой ценник, а на мою внутреннюю поломку. И это было... невыносимо притягательно.
— Покажи, куда вставлять ту мелкую хрень. Я попробую.
Мне нужно было занять руки. Нужно было доказать ей — и себе — что я еще могу что-то созидать, а не только разрушать себя.
Следующий час был похож на сон. Мы сидели так близко, что я чувствовала тепло её кожи. Мои пальцы дрожали, когда я касалась этих крошечных винтиков, но Ариона была рядом. Её голос — тихий, ровный — действовал на меня лучше любых таблеток. На мгновение мой внутренний метроном выровнялся. Бум. Бум. Бум.
— Получилось, — выдохнула я.
Я повернулась к ней. Я была так горда этой дурацкой камерой, будто только что получила Грэмми. Я хотела, чтобы она это видела. Чтобы она увидела во мне что-то, кроме болезни.
И тут всё изменилось.
Она была слишком близко. В её глазах я увидела отражение себя — красные корни, бледная кожа, испуганный взгляд. И тишина. В этой мастерской была такая густая тишина, что я начала слышать мысли. Её мысли. Мои.
— Ты всё еще считаешь меня пустышкой? — прошептала она.
— Я считаю, что ты — самая опасная вещь, которую я когда-либо встречала.
Это была правда. Она была опасна, потому что заставляла меня чувствовать себя живой. Не «легендой», не «идолом», а просто девчонкой, которая хочет... чего? Чтобы её коснулись? Чтобы её не боялись?
Я смотрела на её губы и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Еще секунда — и я бы сдалась. Я бы позволила этой тишине поглотить нас. Я бы призналась, что мне страшно. Что я не хочу умирать в одиночестве.
Резкий свет фар. Звук тормозов на улице.
Реальность ударила под дых. Мои охранники. Мой график. Моя чертова жизнь, в которой нет места для подвалов и старых камер.
Я отпрянула так резко, что в груди снова кольнуло. Маска. Нужно надеть маску. Быстро. Пока она не увидела, как я рассыпаюсь.
— Мне пора, — я почти бежала к выходу. — За мной приехали.
Я выскочила под дождь, жадно глотая холодный воздух. Внутри меня всё кричало от боли и ярости. Я ненавидела её за то, что она заставила меня почувствовать эту близость. За то, что она сделала мою «бракованную деталь» такой значимой.
Я села в машину, закрыла глаза и прижала руку к груди. Сердце колотилось как безумное.
Ариона не просто нашла трещину. Она начала её заполнять. И это пугало меня больше, чем любая смерть.