Глава 6.
После того СМС тишина в моей квартире стала почти осязаемой. Я сидела в темноте, и единственный свет исходил от красного индикатора зарядки ноутбука. Этот маленький огонек напоминал мне цвет корней Билли. Опасный, предупреждающий, притягательный.
«Зачем?»
Этот вопрос был острее любого её оскорбления. Потому что на него у меня не было логичного ответа. Почему я, человек, который больше всего на свете ценит свой покой, раз за разом бросаюсь на амбразуру её ледяного гнева?
***
Моя страсть к макросъемке началась, когда мне было восемь. Моя мама тогда сильно болела — не так, как Билли, это была долгая, изматывающая депрессия, превратившая её в тень. В нашем доме всегда было слишком много людей: родственники, врачи, шумные братья. Я пряталась под столом с дедушкиным старым «Зенитом» и смотрела на мир через линзу.
Когда ты смотришь на мир в макро, всё остальное исчезает. Огромный, пугающий хаос сокращается до ворсинок на ковре или пыльцы на крыле заснувшей мухи. В этом маленьком мире я была богом. Я могла сфокусироваться на чем-то одном и забыть, что за дверью плачет мать или ругается отец.
Моя тишина не была отсутствием характера. Она была моим способом выжить, не сойдя с ума от чужой боли.
Но Билли... Билли не помещалась в мой объектив. Она была слишком масштабной, слишком хаотичной. И всё же, я видела в ней ту самую «хрупкость», которую коллекционировала годами.
***
Суббота. В университете почти никого не было, кроме тех, кто доделывал проекты в мастерских. Я пришла в фотолабораторию — старую, полуподвальную комнату, где пахло фиксажем и уксусом. Здесь не было цифровых матриц, только старая добрая пленка и красный свет, в котором проявляются призраки прошлого.
Я проявила снимки, сделанные вчера на парковке.
Под красным светом лампы, в ванночке с реактивом, постепенно проступали очертания черной машины. А в окне — она. Её лицо, зажатое между рулем и подголовником.
Я смотрела, как она «рождается» на бумаге. Она выглядела такой беззащитной, что у меня перехватило дыхание. Тонкая линия шеи, выступающие ключицы под тяжелой курткой. Она не была звездой. Она была просто... сломанной вещью, которую выбросили на берег.
— Тебе нравится подглядывать за людьми, когда им плохо? — голос раздался прямо над моим ухом.
Я едва не перевернула кювету с проявителем. Билли стояла позади меня. В красном свете лаборатории она выглядела как демон или как видение. Её глаза казались черными провалами.
— Как ты здесь оказалась? — я быстро накрыла снимок листом чистой бумаги.
— Дверь была открыта. И от тебя несет этим вонючим химикатом на весь коридор, — она прошла вглубь комнаты, едва переставляя ноги.
Она выглядела еще бледнее, чем вчера. Если это вообще было возможно. Она нашла табурет в углу и буквально рухнула на него, тяжело дыша.
— Зачем ты пришла, Билли? — я выпрямилась, не снимая резиновых перчаток. — Ты же просила меня исчезнуть.
— Я искала тишины, — она прислонилась головой к кирпичной стене и закрыла глаза. — В моем доме слишком много людей. В моей голове слишком много шума. А здесь... здесь пахнет смертью и старыми фотографиями. Мне подходит.
Мы молчали несколько минут. Единственным звуком было мерное бульканье воды в промывочной ванне. Напряжение между нами изменилось. Оно больше не было агрессивным. Оно стало... тяжелым, как свинец.
— Покажи, — внезапно сказала она, не открывая глаз.
— Что показать?
— То, что ты там прячешь. Снимок. Я видела, как ты суетилась, когда я вошла.
Я колебалась. Этот снимок был слишком личным. Слишком честным. Но что-то в её голосе — какая-то обреченная покорность — заставило меня подчиниться. Я достала мокрое фото из ванночки и протянула ей.
Билли долго смотрела на него. Красный свет делал тени на её лице на фото еще глубже.
— Это я вчера? На парковке? — спросила она шепотом.
— Да.
— Я выгляжу... жалко.
— Нет, — я сделала шаг к ней, забыв о дистанции. — Ты выглядишь настоящей. Без своих цепей, без своих масок. Просто человек, которому нужно...
— Не говори это слово, — перебила она, наконец подняв на меня взгляд. — Мне не нужен отдых. Мне не нужно сочувствие. Мне нужно, чтобы мое тело перестало меня предавать.
Она вдруг потянулась к моей руке. Её пальцы, холодные и влажные от химии, обхватили моё запястье.
— Ты мастер деталей, да? — она криво усмехнулась. — Скажи мне, Ариона... когда ты смотришь на меня, ты видишь только трещины? Или там осталось хоть что-то, что стоит того, чтобы его снимать?
Её вопрос был полон такой неприкрытой, болезненной жажды подтверждения своей значимости, что у меня комок встал в горле. В этот момент я поняла: её «ненависть» ко мне была просто формой зависти. Зависти к тому, что я могу стоять твердо на ногах, что я могу дышать полной грудью, что я могу просто быть, не сражаясь за каждый удар сердца.
— Ты самая сложная деталь в моей жизни, Билли, — ответила я, не отнимая руки. — И я не могу перестать фокусироваться на тебе.
Билли резко выдохнула, и этот выдох перешел в уже знакомый мне хриплый кашель. Она согнулась пополам, прижимая свободную руку к груди. Хватка на моем запястье усилилась до боли.
— Билли, тише... — я опустилась перед ней на колени. — Дыши. Просто дыши со мной.
— Не могу... — прохрипела она, её лицо начало приобретать пугающий серый оттенок. — Не... хватает...
Она начала заваливаться набок. Я подхватила её, чувствуя, какая она на самом деле легкая, почти невесомая под своей огромной одеждой. Её голова упала мне на плечо.
В этот момент в фотолаборатории не было ни ненависти, ни «пустышек», ни звезд. Была только я и девушка, чье сердце сейчас работало так натужно, что я чувствовала его вибрацию через её куртку.
Я поняла, что «деталь», которую я заметила раньше, была лишь верхушкой айсберга. Под ней скрывалась катастрофа, к которой я не была готова.
— Я здесь, Билли, — прошептала я ей в самое ухо, крепко прижимая её к себе. — Я не уйду. Слышишь? Даже если ты меня возненавидишь еще сильнее.
Она ничего не ответила. Её дыхание стало совсем слабым, а пальцы, всё еще сжимавшие мою руку, медленно разжались.
Мир сузился до макро-размера. До звука её неровного пульса. До запаха её волос. И в этом маленьком, красном мире мне впервые в жизни стало по-настоящему страшно.
В красном свете фотолаборатории время застыло, превратившись в густой, вязкий сироп. Я чувствовала, как под моими ладонями содрогается тело Билли — тонкое, почти бесплотное, словно она состояла не из плоти и крови, а из чистой, оголенной тревоги.
Её голова тяжело лежала на моем плече. Я слышала её дыхание — рваное, с хриплым свистом на выдохе, будто внутри неё ворочались битые стекла. Мои пальцы, всё еще испачканные в проявителе, дрожали так сильно, что я едва могла удерживать её.
— Билли... Билли, слышишь меня? — мой голос сорвался на шепот. — Я сейчас... я сейчас позову кого-нибудь. В медпункте еще должны быть люди. Или я вызову «скорую».
Я попыталась мягко отстраниться, чтобы дотянуться до телефона, лежащего на столе. Но в ту же секунду ледяные пальцы Билли с неожиданной, почти сверхъестественной силой впились в моё предплечье.
— Нет, — это было не слово, а выдох, пропитанный болью. — Не смей.
— Ты с ума сошла? — паника начала затапливать меня, как холодная вода. — Ты синяя, Билли! Ты едва дышишь! Тебе нужна помощь, настоящая помощь, а не мои руки!
Я рванулась сильнее, но она не отпускала. Её ногти больно вонзились в мою кожу через рукав свитера. Она заставила себя поднять голову, и в красном свете я увидела её глаза — расширенные, полные дикого, первобытного страха, который она пыталась скрыть за остатками своего ледяного высокомерия.
— Послушай меня... кудрявая... — она говорила медленно, экономя каждый миллилитр кислорода. — Если ты... позовешь кого-то... если это попадет в новости... я тебя уничтожу. Я не шучу.
— Да плевать мне на твои угрозы! — закричала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы ярости. — Ты сейчас умрешь прямо здесь, на моих руках, и тогда мне будет всё равно, что ты там со мной сделаешь! Отпусти меня!
— Пожалуйста... — это слово было настолько чуждым её губам, что я замерла.
Она никогда не просила. Она требовала, приказывала, оскорбляла. Но сейчас это «пожалуйста» прозвучало как предсмертный хрип. Её хватка на моем запястье ослабла, рука бессильно соскользнула вниз, но она продолжала смотреть на меня с такой немой мольбой, что я не смогла сделать и шага.
— Просто... посиди со мной, — прошептала она, закрывая глаза. — Пройдет. Всегда проходит. Просто... тишины. Дай мне тишины.
Я опустилась обратно на холодный пол, позволяя ей снова опереться на меня. Мой телефон лежал в десяти сантиметрах, мерцая уведомлениями, но я не прикоснулась к нему.
***
Я вспомнила свою мать. Те дни, когда в нашем доме выключали свет и задвигали шторы, потому что её депрессия была похожа на физическую боль от любого луча солнца. Она тоже ненавидела врачей. Она ненавидела, когда её видели «не в форме». Я сидела рядом с её кроватью часами, боясь пошевелиться, боясь, что звук моего дыхания разрушит её хрупкий покой.
Тогда я научилась быть невидимой. Научилась быть тишиной.
И вот теперь я снова сидела в полумраке, прижимая к себе девушку, которую еще вчера считала своим злейшим врагом.
Прошло десять минут. Двадцать. В фотолаборатории не было окон, и красный свет создавал иллюзию того, что мы находимся в утробе какого-то огромного, больного существа. Билли постепенно перестала дрожать. Её дыхание выровнялось, стало глубже, хотя я всё еще слышала этот пугающий ритм её сердца — три быстрых удара, пауза, один тяжелый толчок.
Она медленно отстранилась и вытерла лицо тыльной стороной ладони.
— Почему ты не ушла? — спросила она, не глядя на меня. Её голос всё еще был слабым, но привычный холод вернулся.
— Потому что я не бросаю людей, которые задыхаются, — отрезала я, вставая и начиная машинально убирать снимки в шкаф. Мои руки всё еще ходили ходуном. — Даже если эти люди — неблагодарные стервы.
Билли издала короткий, сухой смешок. Она попыталась встать, опершись о стол, и на этот раз ей это удалось, хоть она и пошатнулась.
— Ты мастер деталей, Ариона... — она произнесла моё имя медленно, пробуя его на вкус. — Ты заметила трещину. Но ты не знаешь, как глубоко она идет.
— Я знаю достаточно, Билли. Я знаю, что это сердце. И я знаю, что ты медленно убиваешь себя, отказываясь от помощи. Это твой стиль? Умереть молодой, чтобы все плакали над твоими постерами?
Я повернулась к ней, сжимая в руках проявленный снимок.
— Это не круто. Это глупо. И это... это больно видеть.
Билли сделала шаг ко мне. Она была всё еще бледной, но её взгляд снова стал пронзительным, почти агрессивным. Она выхватила снимок из моих рук и посмотрела на него — на ту самую «хрупкую» версию себя в машине.
— Это единственное, что я могу контролировать, — тихо сказала она, и в её голосе вдруг прорезалась такая честность, от которой у меня по спине пробежали мурашки. — Моё тело — это тюрьма. Моя слава — это тюрьма. Если я позволю врачам запереть меня в палате, если я позволю миру узнать, что я «сломана»... от меня ничего не останется. Только диагноз.
Она медленно разорвала фотографию пополам. А потом еще раз. Обрывки упали в ванночку с водой, медленно размокая.
— Не лезь в это, — она посмотрела мне прямо в глаза. — Не пытайся меня спасти. У тебя не получится. Просто... забудь то, что видела сегодня.
— Ты же знаешь, что я не забуду, — ответила я. — У меня фотографическая память на детали, помнишь?
Билли долго смотрела на меня, и в этом взгляде больше не было ненависти. Было что-то другое — узнавание. Словно две одинокие планеты столкнулись в пустоте и поняли, что они обе состоят из одного и того же холодного льда.
— Ты странная, кудрявая, — она развернулась и пошла к выходу. — Ты тихая, но от твоего молчания звенит в ушах.
Она остановилась у самой двери, взявшись за ручку.
— И не пиши мне больше. Мой телефон — не для твоих лекций о жизни.
Дверь закрылась за ней с глухим стуком. Я осталась одна в красном свете, среди запаха химии и обрывков разорванного снимка, плавающего в воде.
Я подошла к ванночке и выловила один из кусочков. На нем был виден только её глаз — широко открытый, полный той самой правды, которую она так боялась произнести вслух.
Я не собиралась спасать её. Я знала, что Билли Айлиш невозможно спасти против её воли. Но я поняла одну важную вещь: её «слабость», которой она так стыдилась, была самой прекрасной деталью, которую я когда-либо видела. И теперь, когда я коснулась её боли, я больше не могла вернуться к своей спокойной, невидимой жизни.
На моем запястье всё еще краснели следы её ногтей. Как клеймо. Как приглашение на войну, которую мы обе обречены были проиграть, но в которой я теперь не могла не участвовать.
***От лица Билли
Каждый шаг по лестнице в подвал отдавался в ушах тяжелым, ржавым колоколом. Бум. Пауза. Бум-бум. Моё сердце — это неисправный метроном. Оно спотыкается, спешит, замирает, а потом бьет под дых так, что в глазах темнеет. Врачи называют это «недостаточностью». Я называю это предательством.
Мне нужно было место, где меня не найдут. Где не будет фанатов с их вечным «Билли, ты королева», и где не будет моих собственных мыслей, орущих о том, что я рассыпаюсь.
Я толкнула дверь фотолаборатории. Запах фиксажа и кислых реактивов ударил в нос, смешиваясь с металлическим привкусом у меня во рту. И, конечно же, она была здесь.
Ариона.
Моё личное проклятие с копной кудрей и глазами, которые видят слишком много. Она стояла у ванночек, её руки в перчатках напоминали руки хирурга, препарирующего мою жизнь.
— Тебе нравится подглядывать за людьми, когда им плохо? — мой голос прозвучал как треск сухой ветки. Я едва держалась на ногах. Каждое слово забирало ту каплю кислорода, которую я с таким трудом выцарапала у своих легких.
Она вздрогнула. Испугалась? Хорошо. Пусть боится. Страх — это единственная стена, которую я еще могу построить между нами.
Я подошла ближе, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Села на этот чертов табурет — единственное спасение, чтобы не грохнуться прямо ей под ноги. Я закрыла глаза. Красный свет пробивался сквозь веки, пульсируя в такт моей аритмии.
— Покажи, — потребовала я.
Я видела, как она дернулась. Видела, как она пыталась спрятать снимок. Когда она наконец протянула его мне, я едва не рассмеялась от собственной ненависти. На снимке была не «Билли Айлиш». Там была побитая собака, забившаяся в угол черной машины. Тень человека. Кости, обтянутые бледной кожей, и взгляд, в котором застыл смертный приговор.
— Я выгляжу... жалко, — прохрипела я. И это была правда. Худшая из всех моих правд.
И тут оно случилось. Снова.
В груди что-то лопнуло. Будто кто-то плеснул раскаленный свинец прямо в клапаны. Воздух... он просто перестал заходить. Я открывала рот, как рыба, выброшенная на берег, но легкие были забиты ватой.
— Билли... Билли, слышишь меня? — голос Арионы доносился как из-под воды. — Я сейчас... я сейчас позову кого-нибудь.
Нет. Паника ударила в голову сильнее боли. Только не это. Только не медпункт, не белые халаты, не заголовки в TMZ: «Билли Айлиш госпитализирована с сердечным приступом». Я представила их лица — жалость, чертову, удушающую жалость. Лучше сдохнуть здесь, в этом подвале, среди уксуса и теней.
Я схватила её за руку. Мои пальцы не слушались, но я вцепилась в неё мертвой хваткой.
— Нет, — выдохнула я, чувствуя, как сознание начинает искрить черными вспышками. — Не смей.
— Ты с ума сошла? — она кричала на меня? Наглая девчонка.
Я видела, как она тянется к телефону. Мой единственный враг в этой комнате — её желание помочь.
— Если ты... позовешь кого-то... я тебя уничтожу, — я вложила в эти слова всё свое высокомерие, всю свою злость, всё, что у меня осталось. Но голос подвел. Он сорвался. — Пожалуйста...
Это слово обожгло мне горло. Я никогда его не говорила. Никогда. Но сейчас это была единственная монета, которой я могла откупиться от её звонка в «скорую».
Я уткнулась лбом в её плечо. От неё пахло лавандой и чем-то чистым. Иронично — я, вся пропитанная химикатами и болезнью, прижалась к этой правильной, тихой девочке. Я чувствовала, как она замерла. Она была теплой.
Я слушала её сердце. Оно билось ровно. Скучно. Идеально. Я завидовала ей так сильно, что мне хотелось её ударить. И в то же время я не хотела, чтобы она уходила. Это была пытка — чувствовать её здоровье каждой клеточкой своего больного тела.
Через вечность — или через пару минут — туман в голове начал рассеиваться. Сердце сделало последний судорожный рывок и перешло на свой обычный, хромой ритм. Я выпрямилась. Каждый мускул болел так, будто меня пропустили через мясорубку.
— Почему ты не ушла? — спросила я, стараясь вернуть себе голос хозяйки положения.
Она ответила что-то про «неблагодарных стерв». Я почти оценила её смелость. Но снимок... снимок в моих руках жег пальцы. Это было доказательство. Улика.
Я разорвала его. Медленно, наслаждаясь звуком рвущейся бумаги. Теперь этой версии меня не существует. Только в её голове.
— Не лезь в это, — сказала я ей, глядя в глаза. Я видела в них не только страх, но и то самое «узнавание».
Она видела меня. Не ту, что на стадионах. А ту, что сейчас едва доползет до парковки.
— Ты странная, кудрявая, — бросила я, уходя. Мои ноги были ватными, но я заставила себя идти прямо. Спина должна быть ровной. Всегда.
Я вышла за дверь, и холодный воздух коридора показался мне раем. Я знала, что она осталась там. Сидит в своем красном аду.
Вечером, дома, я долго смотрела на её сообщение. «Я мастер деталей».
Я ненавидела детали. Потому что детали — это те маленькие трещины, из-за которых в итоге рушатся целые здания. Ариона нашла мою главную трещину.