Глава 5.
Кровь на белом платке стала для меня той самой «деталью», которую невозможно развидеть. В моей макросъемке есть правило: если ты заметил трещину, ты больше не можешь смотреть на предмет как на целое. Ты видишь только этот изъян.
Весь следующий день я провела в состоянии тихой одержимости. Пока профессора вещали о композиции и свете, я вбивала в поисковую строку запросы, от которых холодели кончики пальцев: «кашель с кровью причины», «бледность и одышка у молодых», «сердечная недостаточность симптомы».
Экран выдавал страшные слова: кардиомиопатия, отек легких, гипоксия
Я закрыла ноутбук. Это было безумие. Билли Айлиш — мировая звезда. У неё лучшие врачи, лучшие условия. Если бы с ней было что-то не так, об этом бы знали все, верно? Но потом я вспомнила её слова: «Я сама знаю, что мне нужно». И то, как она прятала платок.
Она не лечилась. Она скрывалась.
***
В пятницу я увидела её в коридоре музыкального крыла. Она стояла у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Вокруг неё, как всегда, была невидимая стена отчуждения — студенты проходили мимо, бросая восхищенные или завистливые взгляды, но никто не решался подойти.
Я глубоко вздохнула и направилась прямо к ней. Мои кроссовки почти бесшумно касались линолеума, но она почувствовала моё приближение.
— Даже не думай об этом, — произнесла она, не открывая глаз и не отрываясь от стекла.
— О чем именно? — я остановилась в паре шагов. — О том, чтобы спросить, как ты себя чувствуешь?
Билли медленно повернула голову. На её лице не было и следа вчерашней минутной слабости. Наоборот, она выглядела еще более колючей, чем обычно. Губы были плотно сжаты, а в глазах застыл лед.
— О том, чтобы играть в доктора Хауса, — она выпрямилась, и я заметила, как тяжело ей далось это простое движение. — Твое любопытство переходит границы, Ариона. Тебе не кажется, что ты слишком зациклилась на мне?
— Я зациклилась на том, что видела кровь на твоем платке, Билли, — я понизила голос до шепота, подходя ближе. — Ты едва дышишь. Вчера в репетиционной...
— Вчера в репетиционной был плохой день, — отрезала она. — У всех бывают плохие дни. У меня — астма, переутомление и чертов стресс. Это всё, что тебе нужно знать.
Она попыталась пройти мимо меня, но я преградила ей путь. Наглость? Возможно. Но внутри меня всё кричало о том, что если я сейчас отступлю, эта стена станет непробиваемой навсегда.
— Астма не дает такого цвета лица, — я посмотрела ей прямо в глаза. — И от неё не синеют ногти. Я видела твои руки, Билли. Когда ты хваталась за пианино.
Билли вдруг сделала шаг вперед, вторгаясь в моё личное пространство так резко, что я невольно вжалась в стену. Она была выше меня, и сейчас её тень полностью накрыла меня. От неё пахло чем-то острым, медицинским, что она явно пыталась заглушить парфюмом.
— Послушай меня внимательно, тихая девочка, — её голос был как лезвие бритвы. — Ты ничего не видела. Ты ничего не знаешь. Моя жизнь — это не один из твоих арт-проектов. Ты не можешь просто взять и «исправить» меня, чтобы сделать красивый кадр.
— Я не пытаюсь тебя исправить! — вспыхнула я. — Я просто...
— Ты просто хочешь чувствовать себя важной, — перебила она, и её слова ударили в самую цель. — Тебе кажется, что если ты узнаешь мой «секрет», то мы станем особенными? Подружками? Или, может, ты побежишь в газеты?
Я задохнулась от возмущения.
— Ты правда так обо мне думаешь?
— Я вообще о тебе не думаю, — холодно ответила она, хотя её зрачки на мгновение дрогнули. — Ты для меня — назойливый шум. И если ты не прекратишь лезть в мои дела, я сделаю так, что твое пребывание в этом университете станет очень коротким и очень неприятным.
Она развернулась и пошла прочь. Но на этот раз это не было величественным уходом. Я видела, как она сутулится, как её левая рука непроизвольно прижата к боку, словно она пыталась удержать что-то внутри, что грозило рассыпаться.
***
Она закрылась. Но это не было обычным игнорированием. Это была тотальная война.
Всю следующую неделю Билли вела себя так, будто я была прозрачной. В столовой она садилась спиной ко мне. В аудиториях выбирала места на другом конце зала. Но стоило мне оказаться в пределах десяти метров, как я чувствовала на себе её тяжелый, предупреждающий взгляд.
Она стала еще более резкой с окружающими. Я видела, как она довела до слез первокурсницу, которая просто попросила фото. Она будто специально создавала вокруг себя зону выжженной земли, чтобы никто — и особенно я — не мог подойти ближе.
Но чем больше она закрывалась, тем больше я замечала деталей.
Она больше не поднималась по лестницам — только лифт, даже если нужно было проехать всего один этаж. И её кашель. Он стал чаще. Глухой, подавленный, он доносился из туалетов или пустых классов, когда она думала, что её никто не слышит.
Я сидела в библиотеке, просматривая свои снимки. Мои пальцы дрожали, когда я открыла то самое абстрактное фото — вихрь черного и красного.
Она считала меня пустышкой без характера. Но именно мой «тихий» характер не позволял мне сдаться. Я знала: Билли Айлиш боится. Она боится не смерти, нет. Она боится, что её увидят слабой. Что её будут жалеть. Что её мир превратится в белую больничную палату.
Я достала телефон и набрала сообщение. Я не знала её номера, но в нашей университетской группе он был у старосты. Через десять минут у меня была заветная комбинация цифр.
«Жалость — это не то, что я чувствую. Я чувствую злость. Злость на то, что ты такая идиотка и думаешь, что одиночество тебе поможет».
Ответа не было час. Два. Пять.
Я уже легла в кровать, глядя в потолок своей тихой квартиры, когда телефон на тумбочке завибрировал.
«Если ты еще раз мне напишешь, я тебя уничтожу».
Текст сообщения на экране горел ядовито-синим цветом, выжигая сетчатку в темноте моей спальни. «Я тебя уничтожу». Эти слова должны были напугать, заставить меня заблокировать номер и больше никогда не смотреть в сторону музыкального крыла. Но вместо страха я почувствовала странный укол азарта, смешанный с горечью.
Билли Айлиш, великая и ужасная, оборонялась как раненый зверь. А звери кусаются сильнее всего, когда чувствуют, что их загнали в угол.
Я не ответила. Я просто отложила телефон и закрыла глаза, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. В моей голове крутились кадры: её бледные пальцы, красные корни, похожие на всполохи огня, и это пятно крови. Реальность была намного страшнее её угроз.
***
Следующее утро встретило меня густым туманом, который окутал кампус, превращая здания в призрачные силуэты. Я чувствовала себя так же — размытой, лишенной четких контуров.
В студии цифровой обработки было пусто. Я любила это время — семь утра, когда запах озона от работающей техники смешивается с ароматом свежего кофе. Я открыла свой проект «Хрупкость» и начала работать над новым снимком: макросъемка высохшей земли, покрытой сетью глубоких трещин. Я накладывала слои, делая тени глубже, почти черными, а края изломов — неестественно четкими.
Дверь за моей спиной скрипнула. Я не обернулась. Я знала, кто это, по тяжелому, сбитому ритму шагов. Она не должна была здесь быть. У группы современного искусства занятия начинались только в десять.
Билли прошла вглубь студии и села на высокий табурет у окна, подальше от меня. Она была в огромной кожаной куртке, которая, казалось, весила больше, чем она сама. Капюшон натянут на лоб, руки глубоко в карманах.
— Ты пришла меня уничтожать? — тихо спросила я, не отрываясь от монитора. — Или просто решила проверить, не сбежала ли я из города после твоего сообщения?
— Слишком много чести — тратить силы на твоё уничтожение, — её голос звучал так, будто она долго кричала или, наоборот, очень долго молчала. Глухой, надтреснутый бас. — Я просто хотела тишины. Но ты, кажется, вездесуща, как плесень.
Я развернулась на кресле. В холодном утреннем свете она выглядела ужасно. Под глазами залегли тени цвета переспелой сливы, а губы имели странный, едва заметный синеватый оттенок. Она не смотрела на меня — её взгляд был прикован к моему монитору.
— Это то, чем ты занимаешься? — она кивнула на изображение треснувшей земли. — Ищешь уродство в обычных вещах?
— Я ищу правду, — я сложила руки на груди. — Вещи ломаются. Люди ломаются. Притворяться, что всё целое — вот настоящее уродство.
Билли издала короткий смешок, который тут же перешел в тихий, приглушенный кашель. Она прижала ладонь ко рту, содрогаясь всем телом. Я порывалась встать, но её ледяной взгляд, брошенный мельком, пригвоздил меня к месту.
— Твоя «правда» — это просто способ оправдать собственную никчемность, Ариона, — выдохнула она, когда приступ прошел. — Ты копаешься в чужих трещинах, потому что в тебе самой нет ничего, кроме этого тихого, безопасного созерцания. Ты — паразит. Ты питаешься чужой драмой, потому что твоя жизнь настолько пресна, что от неё сводит челюсти.
— Моя жизнь пресна? — я почувствовала, как к лицу приливает жар. — Зато я не строю из себя живой труп ради имиджа. Ты так заигралась в свою «загадочность», Билли, что скоро сама забудешь, каково это — просто быть человеком, а не брендом. Ты называешь меня пустой? Посмотри на себя. Ты — красивая обертка, внутри которой ничего не осталось, кроме гордости и страха. Ты так боишься, что кто-то увидит твою слабость, что предпочтешь сгнить заживо, лишь бы никто не посмел предложить тебе помощь.
Билли резко встала. Табурет с грохотом отлетел назад, ударившись о стену.
— Ты ничего не знаешь о страхе! — прорычала она, делая шаг ко мне. — Ты сидишь в своей уютной квартирке, снимаешь свои цветочки и думаешь, что поняла жизнь? Жизнь — это когда ты каждое утро просыпаешься и не знаешь, хватит ли тебе сил дойти до ванной! Это когда каждый твой вдох стоит тебе больше, чем вся твоя чертова фототехника! А ты... ты просто маленькая, избалованная девчонка, которая нашла себе новую игрушку в моем лице.
Она подошла вплотную. Я чувствовала, как от неё исходит жар — лихорадочный, нездоровый. Её глаза горели неистовым, почти безумным огнем.
— Тебе нравится смотреть на трещины? — она схватила меня за воротник свитера, притягивая к себе. Её руки дрожали, но хватка была удивительно крепкой. — Так смотри. Смотри внимательно.
Она была так близко, что я видела каждую ворсинку на её куртке, каждую пору на её бледной коже. И я видела то, что она так отчаянно пыталась скрыть за своими оскорблениями: в глубине её зрачков плескался чистый, неразбавленный ужас. Ужас человека, который чувствует, как время утекает сквозь пальцы.
— Тебе больно, — прошептала я, игнорируя её агрессию. — Тебе сейчас больно, прямо здесь.
Я коснулась её груди — там, где под слоями кожи, мышц и ребер её сердце вело свою проигрышную битву.
Билли вздрогнула, будто я ударила её током. Она мгновенно отпустила мой воротник и отшатнулась, едва не потеряв равновесие. Её лицо исказилось от гримасы, в которой смешались ярость и невыносимое страдание.
— Не смей... — выдохнула она, хватаясь за край стола. — Больше никогда... не смей меня трогать.
— Почему? — я тоже встала, чувствуя, как во мне просыпается та самая «тихая злость». — Потому что тогда ты не сможешь меня ненавидеть? Потому что тогда тебе придется признать, что ты — не божество с красными волосами, а просто испуганная двадцатилетняя девчонка, которой нужна помощь?
— Мне не нужна твоя помощь! — выкрикнула она, и её голос эхом отозвался в пустой студии. — Ты — никто! Ты просто тень! Исчезни!
Она развернулась и почти бегом бросилась к выходу. Но я видела, что этот «бег» дается ей огромной ценой. На пороге она на секунду остановилась, тяжело опершись о дверной косяк. Её плечи судорожно вздрагивали. Она стояла так несколько мгновений, прежде чем окончательно скрыться в коридоре.
Я осталась стоять посреди студии. Мои руки всё еще помнили тепло её тела и этот безумный, неритмичный стук под её курткой. Это не был стук здорового сердца. Это был звук сломанного механизма, который из последних сил пытается провернуть шестеренки.
Я вернулась к монитору и посмотрела на свою работу. Трещины на земле больше не казались мне искусством. Они казались картой её боли.
Я поняла, что Билли Айлиш не просто «избалованная девочка». Она — человек, который запер себя в золотой клетке собственной славы и собственного недуга, и она скорее умрет в этой клетке, чем позволит кому-то открыть дверь.
А я... я была той, кто только что нащупал замок.
***
Весь день я не могла сосредоточиться. На парах я машинально фиксировала лекции, но мои мысли были там — в том коротком моменте, когда я коснулась её груди. Я чувствовала себя так, будто совершила преступление. Я заглянула в бездну, которую она охраняла годами.
После занятий я увидела её на парковке. Она сидела в своей машине, положив голову на руль. Она была одна. Её «свита» — те несколько человек, которые обычно следовали за ней — уже ушли.
Я стояла у ворот университета, наблюдая за черным внедорожником. Окна были приоткрыты, и я видела, как она время от времени поднимает голову, делает глубокий вдох и снова опускает её. Она не заводила мотор. Она просто ждала, когда у неё появится достаточно сил, чтобы нажать на педаль.
В этот момент я поняла, что вся её «колкость» и «холодность» — это не черты характера. Это способ экономить энергию. Каждый лишний разговор, каждая эмоция, каждый конфликт забирали у неё тот кислород, которого и так катастрофически не хватало её сердцу.
Я хотела подойти. Моя рука уже потянулась к ручке калитки. Но я вспомнила её взгляд в студии. «Исчезни».
Я не пошла к ней. Вместо этого я достала камеру и сделала один-единственный снимок. Черная машина в сумерках, и едва заметный силуэт девушки внутри, освещенный приборной панелью. Она выглядела как космонавт в капсуле, затерянной в открытом космосе.
«Ты не тень, Билли», — подумала я, уходя в сторону автобусной остановки. — «Ты — звезда, которая коллапсирует. И я не дам тебе погаснуть в тишине».
Вечером, сидя в своей тихой квартире, я получила еще одно сообщение. На этот раз без угроз. Всего одно слово, которое ударило сильнее любой ругани:
«Зачем?»
Я смотрела на это слово десять минут. Зачем я лезу? Зачем мне это нужно? Почему я не могу просто оставить её в покое, как она просит?
Я набрала ответ, чувствуя, как дрожат пальцы:
«Потому что я не могу игнорировать ту, которая ломается прямо у меня на глазах».
Ответа не последовало. Но я знала, что она его прочитала. В этой войне ненависти наступило странное затишье. Затишье перед бурей, которая, я знала, скоро сметет нас обеих.