Глава 4.
Моя квартира — это мой манифест тишины. Небольшая студия на окраине, где из мебели только самое необходимое, а из излишеств — бесконечные полки с книгами и целая армия зеленых растений, которые я спасаю из уценочных отделов садовых магазинов.
Когда я вернулась из университета после того кошмарного часа в подвале, в ушах всё еще звенел голос Билли. «Пустое место. Декорация».
Я подошла к зеркалу в прихожей и всмотрелась в свое отражение. Зеленые глаза на бледном лице, копна непослушных кудрей, которые после дождя стали еще более дикими. Я всегда старалась занимать в этом мире как можно меньше места. Быть тенью, которая скользит вдоль стен, не задевая чужих жизней.
Но Билли Айлиш... она была как черная дыра. Она не просто занимала место, она поглощала его, искажая всё вокруг.
Я прошла к своему рабочему столу. Здесь, под теплым светом лампы, жил мой настоящий мир. Я не просто «рисовала цветочки», как она выразилась. Я занималась макросъемкой и последующей цифровой обработкой. Моя страсть — это детали, которые люди обычно игнорируют: трещины на старой эмали, структура увядающего лепестка, пылинки в солнечном луче.
Я достала камеру и начала пролистывать снимки, сделанные за последнюю неделю.
Мое детство прошло в пригороде, в доме, где всегда было слишком громко. Трое старших братьев, вечные крики, хлопанье дверей и телевизор, работающий на полную громкость. Я научилась быть тихой, чтобы выжить. Тишина стала моей броней, моим способом контролировать хаос. Мои родители всегда говорили: «Ариона — золотой ребенок, с ней никогда нет проблем». Они не понимали, что отсутствие проблем — это просто очень глубоко запрятанная тревога.
Я открыла на ноутбуке проект, над которым работала последние полгода. Это была серия работ под названием «Хрупкость». Фотографии вещей, которые вот-вот сломаются. Тонкий лед на луже, нитка, на которой держится пуговица, надтреснутое стекло.
Пальцы замерли над клавиатурой. Перед глазами всплыло лицо Билли в подвале. Её пальцы, впившиеся в спинку стула. Тот свистящий звук, с которым воздух покидал её легкие.
— Ты не пустая, — прошептала я сама себе, вспоминая её слова. — И я не декорация.
Я открыла новый файл. Мои руки сами потянулись к графическому планшету. Я начала набрасывать линии. Это не был портрет Билли в прямом смысле. Это был вихрь — глубокий черный, прошитый всполохами неонового красного. Я рисовала хаос, который она приносила с собой, но в самом центре этого вихря я оставила пустое, пронзительно белое пятно.
Там, где у людей должно быть сердце.
Билли считала меня пустышкой, потому что я не кричала о своих чувствах. Она видела во мне только гладкую поверхность озера, не подозревая о том, какая глубина и какие течения скрываются под этой гладью. Но и она... она не была «избалованной девчонкой», какой я хотела её видеть.
Избалованные девчонки не смотрят на мир с такой безнадежностью. Они не цепляются за мебель так, будто это единственный способ не улететь в бездну.
Я просидела за работой до глубокой ночи. Мои глаза болели от света монитора, но я не могла остановиться. Я пыталась препарировать свое раздражение на неё. Почему она так злит меня?
Может быть, потому, что она — это всё то, что я запрещала себе быть? Громкая, неправильная, раненая и не стесняющаяся своей ярости. Она была живым упреком моей идеальной тишине.
***
На следующее утро я пришла в университет с твердым намерением игнорировать её существование. Хватит с меня подвалов, драм и взаимных оскорблений.
Но на лекции по истории искусств её место было пустым.
Я поймала себя на том, что каждые пять минут поглядываю на дверь. Это злило еще больше. Какая мне разница, где она? Наверное, отсыпается в своем особняке или снимает очередной клип.
— Эй, Ариона, — ко мне подсел Марк, парень с параллельного курса, вечно пытающийся вытащить меня на какие-то вечеринки. — Слышала новости? Наша «королева» вчера чуть не разнесла кабинет декана. Говорят, она отказалась отрабатывать часы в архиве. Просто ушла, хлопнув дверью.
— Мне всё равно, — отрезала я, не поднимая глаз от конспектов.
— Да ладно тебе, вы же там были вместе. Она реально такая чокнутая, как говорят? — Марк понизил голос. — Говорят, она на чем-то сидит. Видела, какая она бледная и дерганая?
Я замерла. Слово «сидит» неприятно резануло слух. Люди всегда ищут самое простое объяснение тому, чего не понимают. Бледность, перепады настроения, замкнутость — конечно, это должны быть наркотики. Это же так в духе рок-звезд.
— Она не чокнутая, — неожиданно для самой себя произнесла я. — Она просто...
— Просто что? — Марк усмехнулся. — Защищаешь её? После того, как она тебя прилюдно унизила на прошлой неделе?
Я не ответила. Я сама не знала, почему защищаю её. Наверное, потому, что Билли, при всей её грубости, была честной в своей ненависти. А Марк со своей фальшивой улыбкой и жаждой сплетен был куда более «пустым», чем Билли когда-либо могла бы быть.
После пар я не пошла домой. Ноги сами понесли меня к музыкальному крылу. Я знала, что там есть старые репетиционные комнаты, в которые почти никто не заходит. Именно там Билли пряталась чаще всего.
Я шла по длинному коридору, в котором пахло канифолью и старым деревом. Из-за одной из дверей доносились глухие звуки фортепиано. Это не была мелодия. Скорее, набор тяжелых, диссонирующих аккордов. Словно кто-то просто бил по клавишам, пытаясь выплеснуть что-то, что не помещалось в слова.
Я остановилась у двери с номером 402. Звук шел оттуда.
Я могла бы просто пройти мимо. Должна была пройти мимо. Но мои пальцы уже лежали на ручке.
Я приоткрыла дверь ровно на столько, чтобы увидеть её.
Билли сидела за инструментом, сгорбившись, её лоб упирался в пюпитр. Она не играла. Она просто держала нажатыми несколько клавиш в нижнем регистре, создавая низкий, вибрирующий гул, который, казалось, заставлял дрожать сами стены.
Она была одна. Без цепей, без охраны, без своей защитной маски. В тусклом свете репетиционной она выглядела такой хрупкой, что мне на мгновение стало страшно дышать.
Она вдруг резко подняла голову и закашлялась — сухим, надсадным кашлем, от которого её всё тело содрогнулось. Она прижала платок к губам, и я увидела, как она на секунду зажмурилась, словно от сильной вспышки боли.
Я сделала шаг назад, собираясь уйти незамеченной, но пол предательски скрипнул.
Билли мгновенно выпрямилась. Её взгляд метнулся к двери.
— Кто здесь? — голос был севшим, почти неузнаваемым.
Я поняла, что прятаться глупо. Я полностью открыла дверь и вошла.
— Это я.
Билли смотрела на меня несколько секунд, прежде чем её лицо снова превратилось в непроницаемую ледяную маску. Она быстро спрятала платок в карман куртки.
— Ты решила сделать это своей традицией? — она попыталась усмехнуться, но получилось криво. — Следить за мной в темных углах? Это начинает попахивать сталкингом, кудрявая.
— Я не слежу за тобой, — я прошла вглубь комнаты, чувствуя, как во мне снова просыпается это странное упрямство. — Я просто... хотела сказать, что ты была неправа.
— О боже, — Билли закатила глаза и откинулась на спинку стула. — Мы снова будем обсуждать твой богатый внутренний мир? Давай не сейчас. У меня нет сил на твои нравоучения.
— Ты была неправа насчет «пустого места», — я остановилась в паре шагов от нее. — Я не декорация. Я вижу мир так, как ты никогда не сможешь. Я вижу детали. Я вижу, когда вещи ломаются. И я вижу, когда людям больно, даже если они очень стараются это скрыть.
Билли замерла. Её пальцы, всё еще лежавшие на клавишах, медленно соскользнули вниз.
— Тебе кажется, что если ты будешь громче всех орать и всех отталкивать, то никто не заметит, как ты рассыпаешься, — продолжала я, чувствуя, как слова сами срываются с губ. — Но это не так. Ты похожа на одно из моих фото, Билли. Красивая, яркая... и вся в трещинах.
В комнате повисла тяжелая тишина. Я ждала, что она взорвется. Ждала, что она снова назовет меня ничтожеством или выставит вон.
Но Билли просто смотрела на свои руки.
— Ты слишком много думаешь, Ариона, — тихо сказала она. — Иногда трещины — это просто трещины. В них нет никакого смысла.
— Смысл есть во всем, — я подошла еще ближе. Теперь я видела, что её зрачки расширены, а на лбу выступила мелкая испарина. — Почему ты здесь? Почему ты не на занятиях?
— Потому что здесь я могу не притворяться, что мне интересно слушать о гребаном Ренессансе, когда мне кажется, что я сейчас выплюну свои легкие, — она резко встала, но тут же пошатнулась.
Я инстинктивно протянула руку, чтобы поддержать её за локоть. На этот раз она не оттолкнула меня. Её кожа была ледяной, а дыхание — частым и поверхностным.
— Тебе нужно к врачу, Билли. Это не просто усталость.
Она посмотрела на меня в упор. В её глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на панику, но она тут же подавила её.
— Я сама знаю, что мне нужно, — она высвободила руку. Её голос снова стал холодным. — Уходи, Ариона. Ты уже сказала свою пламенную речь. Я впечатлена. Теперь оставь меня в покое.
Она отвернулась и снова села за пианино, давая понять, что разговор окончен.
Я вышла из комнаты, чувствуя, как в груди разрастается ком тревоги. Она лгала. Она лгала самой себе и всему миру. И самое страшное было в том, что я, кажется, начала понимать — её «трещины» были куда глубже, чем я могла себе представить.
Я — мастер деталей. И я заметила то, что скрыл бы любой другой.
Когда она убирала платок, на белой ткани я успела заметить маленькое, ярко-красное пятно.
И это была не краска.