Глава 3.
Говорят, что ненависть — это тоже форма близости. Если это так, то за последние две недели мы с Билли стали едва ли не самыми близкими людьми в этом проклятом университете.
Я чувствовала её присутствие кожей. Если в столовой поднимался шепоток — значит, она зашла. Если в коридоре становилось подозрительно тихо — значит, она идет навстречу. Я научилась распознавать ритм её шагов: тяжелый, чуть шаркающий, словно ей невыносимо лень просто переставлять ноги. Для меня этот звук стал сигналом «тревога».
Судьба, видимо, окончательно решила добить меня, потому что нас обеих вызвали в деканат. Причина? «Систематическое нарушение дисциплины и создание конфликтных ситуаций в учебное время». Проще говоря — за те искры, что летели между нами на парах живописи. Наказание было в духе старой школы: разбор архива в подвале библиотеки. Пять часов в компании пыли, старых газет и Айлиш.
— Прекрасно, — прошипела я, толкая тяжелую дубовую дверь в подвальное помещение. — Просто предел моих мечтаний.
Билли шла позади. Я не видела её лица, но слышала, как она громко, демонстративно вздохнула.
— Закрой рот, Ариона, — бросила она, обходя меня и бросая свой рюкзак на старый стол. — Твой голос действует мне на нервы сильнее, чем этот сырой подвал.
— Тогда не слушай. Можешь вообще выйти, я сама всё сделаю. Мне не привыкать подчищать за избалованными девчонками.
Билли резко развернулась. В полумраке подвала её красные корни казались почти черными, а глаза светились недобрым, холодным огнем. Она сделала шаг ко мне, сокращая дистанцию до того самого опасного предела, за которым начиналась либо драка, либо что-то похуже.
— «Избалованными девчонками»? — она прищурилась, и её голос стал вкрадчивым, пугающе тихим. — Ты думаешь, ты меня знаешь? Думаешь, пара статей в журналах дают тебе право навешивать на меня ярлыки?
— Мне не нужны статьи, — я скрестила руки на груди, стараясь не выдать дрожь в коленях. — Я вижу тебя каждый день. Ты — ходячая драма. Ты привыкла, что весь мир крутится вокруг твоего плохого настроения. Тебе скучно, Билли? Тебе не хватает внимания? Так иди и купи его, у тебя же полно денег. Но не смей выливать свой яд на меня только потому, что тебе нечем заняться между концертами.
Билли издала короткий, сухой смешок. В нем не было ни капли веселья — только горький сарказм.
— Ты такая... пустая, — она качнула головой, и пряди на её лбу качнулись вслед за движением. — Настоящая серая мышь. У тебя нет своего мнения, нет своего характера. Ты просто декорация в чужой жизни. Ты боишься громко говорить, боишься выделиться, боишься даже дышать глубже, чем положено. Ты — пустое место, Ариона. Тихая, правильная, никчемная пустышка.
Слова ударили точно в цель. Всё моё детство я слышала это от сверстников: «Ариона такая тихая», «Ариону почти не слышно». Внутри меня что-то оборвалось.
— Лучше быть «пустым местом», чем капризным ребенком, который строит из себя великого мученика! — выкрикнула я, делая шаг вперед. — Ты вечно ходишь с таким видом, будто несешь на плечах все беды мира. Тебе тяжело? Ой, бедняжка! Ты просто слабая, Билли. Ты слабая и неженка, которая не может выстоять и десяти минут в реальном мире без своих цепей и охраны. Твоя холодность — это не крутость. Это трусость. Ты просто прячешься за ней, потому что внутри ты хрупкая, как стекло, и ты до смерти боишься, что кто-то это заметит.
Лицо Билли на мгновение дернулось, словно я ударила её наотмашь. Её зрачки расширились, а пальцы, сжимавшие край стола, заметно задрожали. Она выглядела так, будто я только что содрала с неё кожу.
— Убирайся, — прохрипела она.
— Что? Нет, мы должны...
— Убирайся вон! — её голос сорвался на крик, но тут же захлебнулся.
Она резко отвернулась, прижимая руку к груди. Я видела, как она пытается сделать вдох — шумный, свистящий, словно воздух в этом подвале внезапно превратился в густой клей. Она схватилась за спинку стула, и я услышала, как дерево жалобно скрипнуло под её весом.
Моя ярость мгновенно испарилась, сменившись беспокойством. Но я всё еще была слишком зла, чтобы признать это.
— Опять твои фокусы? — я осталась стоять на месте. — Теперь ты будешь притворяться, что тебе плохо, чтобы я пожалела тебя? Очень в твоем стиле, Билли. Как только кто-то говорит тебе правду в лицо — ты сразу включаешь режим жертвы. Это жалко.
Билли не ответила. Она стояла ко мне спиной, и я видела, как ходят её лопатки под черным худи. Она дышала так, будто пробежала марафон, хотя мы просто стояли и орали друг на друга.
— Знаешь что? — я подхватила свою сумку. — Ты права. Я уйду. Оставайся здесь одна со своим эго и своим «артистическим кризисом». Я лучше получу выговор, чем проведу здесь еще минуту.
Я направилась к двери, чеканя каждый шаг. Мое сердце колотилось в горле. Я была уверена, что она сейчас что-то выкрикнет мне вслед, какую-нибудь очередную гадость о моей «ничтожности».
Но за спиной была тишина. Только странный, прерывистый звук — не то всхлип, не то тяжелый, вымученный выдох.
Я замерла у самой двери. Рука лежала на холодной металлической ручке. Разум кричал: «Уходи! Она того не стоит! Она просто манипулирует тобой!». Но внутри, где-то под слоем обиды и злости, что-то болезненно ныло.
Я обернулась.
Билли сидела на полу, прислонившись спиной к стеллажу с книгами. Её голова была запрокинута назад, а глаза закрыты. Она не плакала. Она просто пыталась выжить, и в этой её борьбе было что-то настолько пугающе реальное, что мои слова о «режиме жертвы» вдруг показались мне самыми отвратительными словами на свете.
— Билли? — позвала я тихо, делая робкий шаг в её сторону. — Эй, ты... это уже не смешно.
Она не открыла глаз. Только её пальцы судорожно перебирали тяжелые цепи на шее, будто те душили её.
— Уйди... — едва слышно вытолкнула она. — Пожалуйста. Просто... уйди.
В её голосе не было привычной грубости. Только бесконечная, выматывающая усталость. Она выглядела такой маленькой в этой своей огромной одежде. Совсем не как суперзвезда. Как девчонка, которая заблудилась в темноте и у которой кончаются силы.
Я стояла между дверью, ведущей к свободе и покою, и этой странной, невыносимой девушкой, которую я ненавидела всем сердцем. И в этот момент я поняла одну вещь: я не могу уйти. Не потому, что я «хорошая». А потому, что химия между нами была не только в ненависти. Это была какая-то темная, гравитационная сила, которая не давала мне разомкнуть наш круг.
— Я не уйду, — сказала я, бросая сумку обратно на пол. — Но если ты сейчас на меня наорешь, я клянусь, я запру тебя здесь до утра.
Я подошла и села на пол в паре метров от неё.
— Что с тобой? — спросила я уже мягче.
Билли медленно открыла глаза. В них была такая пустота, что у меня перехватило дыхание.
— Ты же сама сказала, — она криво, болезненно усмехнулась, всё еще прижимая руку к середине груди. — Я просто слабая. Избалованная... неженка.
Она закрыла глаза снова, и я увидела, как по её виску скатилась капля пота. Напряжение между нами не исчезло — оно просто изменило форму. Из открытой войны оно превратилось в густой, удушливый туман, в котором мы обе пытались нащупать опору.
Я смотрела на неё и впервые за всё время не чувствовала желания уколоть в ответ. Я чувствовала только странное, колючее любопытство. Что за демоны живут в её голове? И почему моё собственное сердце так странно сжимается, глядя на то, как она пытается сделать обычный вдох?
— Ты не пустая, Ариона, — внезапно прошептала она, не открывая глаз. — Ты просто... слишком громко молчишь. И это бесит.
— А ты слишком тихо кричишь, Билли, — ответила я, обнимая свои колени. — И это пугает.
Мы просидели в тишине подвала еще час. Мы не разобрали ни одной коробки. Мы просто были рядом — две противоположности, которые столкнулись так сильно, что их осколки перемешались, и теперь было непонятно, где заканчивается её боль и начинается моя злость.