Глава 2.
Говорят, если долго смотреть на солнце, в глазах останутся темные пятна. Если долго смотреть на Билли Айлиш, в мыслях остается только ядовито-красный цвет и жгучее желание оказаться на другом конце земного шара.
Прошла неделя с того случая в аудитории, но ощущение липкого дискомфорта так и не покинуло меня. Я старалась. Честно. Я сменила маршрут до столовой, стала приходить в библиотеку на полчаса раньше и даже начала пользоваться запасным выходом из корпуса, лишь бы не наткнуться на этот ходячий эпицентр хаоса.
В четверг хлынул ледяной, по-настоящему осенний дождь. Небо над кампусом превратилось в грязную серую тряпку, а воздух стал настолько влажным, что мои кудри превратились в неуправляемое облако. Я стояла под узким навесом у выхода из музыкального крыла, сжимая лямки рюкзака. Автобус задерживался, а промокнуть до нитки в мои планы не входило.
Дверь позади меня с грохотом распахнулась.
Я даже не оборачивалась. Я узнала этот звук — тяжелый, бескомпромиссный шаг. По венам пробежал неприятный холодок.
Билли вышла на крыльцо, остановившись всего в полуметре от меня. Она была в огромной черной куртке-бомбере, которая делала её фигуру почти монументальной. Капюшон был откинут, и красные корни её волос на фоне серого дождя выглядели как открытая рана. Она достала из кармана пачку жевательной резинки, небрежно вытряхнула одну подушечку и отправила в рот.
Я смотрела прямо перед собой, на стену дождя, молясь, чтобы она меня не заметила. Или проигнорировала.
— Ты преследуешь меня, кудрявая? — её голос прорезал шум улицы с пугающей четкостью.
Я медленно повернула голову. Билли стояла, прислонившись плечом к колонне, и смотрела на меня с этой своей фирменной полуухмылкой, в которой не было ни капли дружелюбия.
— Тебе не кажется, что мир не вращается вокруг тебя? — я постаралась вложить в голос максимум безразличия. — Я просто жду транспорт.
— Ты ждешь его здесь уже десять минут. И в прошлый вторник ты «случайно» оказалась в кофейне через два квартала от моего дома.
Она сделала шаг ближе. Напряжение между нами стало почти физическим — как статическое электричество перед грозой.
— Я там живу, Айлиш. В том квартале. Это называется «совпадение». Попробуй загуглить это слово, если твое эго позволит.
Билли прищурилась. Её глаза в тусклом свете дня казались не голубыми, а какими-то стальными, лишенными тепла. Она медленно пережёвывала жвачку, не сводя с меня взгляда.
— Мне не нравится, когда в моем пространстве слишком много посторонних звуков, — тихо произнесла она, сокращая дистанцию еще на шаг. Теперь я чувствовала её дыхание на своем лице. — А ты — это один сплошной шум. Твои волосы, твои книжки, твоё это... «правильное» выражение лица. Это раздражает.
— Тогда просто не смотри на меня, — я не отступила, хотя внутри всё сжалось от странного чувства — смеси злости и чего-то еще, чему я не могла дать название. — У тебя есть всё: слава, деньги, толпы людей, которые готовы целовать землю, по которой ты ходишь. Почему тебе есть дело до того, как я стою на остановке?
Билли вдруг замолчала. Её взгляд на секунду метнулся к моим губам, а затем снова в глаза. На мгновение мне показалось, что её маска ледяного спокойствия треснула. Она выглядела так, будто хотела сказать что-то резкое, злое, но вместо этого просто резко выдохнула.
— Потому что ты смотришь на меня так, будто я тебе что-то должна, — выплюнула она. — И это бесит больше всего.
Она вдруг пошатнулась. Это было почти незаметно — просто секундная потеря равновесия, которую она тут же скрыла, сильнее прижавшись спиной к колонне. Её пальцы впились в ткань куртки.
— С тобой всё нормально? — я нахмурилась, невольно сделав движение в её сторону.
— Не смей, — отрезала она, и её голос прозвучал как удар хлыста. — Не смей ко мне прикасаться или строить из себя заботливую мамочку. Я в порядке. Я всегда в порядке.
Она оттолкнулась от колонны и, не дожидаясь, пока дождь стихнет, шагнула прямо под ливень. Она шла медленно, не вскидывая голову, не пытаясь закрыться от воды. Её широкая спина в черном бомбере быстро скрылась за пеленой дождя, оставив меня одну под навесом.
---
На следующее утро я чувствовала себя разбитой. Ночь прошла в попытках понять, почему эта девушка вызывает во мне такой сильный протест. Обычно я легко игнорирую людей, которые мне не нравятся. Но Билли... она была как заноза под ногтем. Маленькая, почти невидимая, но каждое движение причиняет дискомфорт.
Первой парой была живопись. Я любила этот класс за тишину и запах разбавителя. Здесь я чувствовала себя в безопасности.
Я уже разложила свои кисти и начала набрасывать эскиз, когда дверь в студию открылась.
Профессор Миллер, пожилой мужчина с вечно испачканными в угле пальцами, зашел не один. За его спиной, ссутулившись и засунув руки в карманы, плелась Билли. Она выглядела так, будто не спала неделю. Черные круги под глазами на фоне мертвенно-бледной кожи делали её похожей на призрака из викторианских романов. Но красные корни волос по-прежнему горели, отрицая любую слабость.
— Дамы и господа, — Миллер хлопнул в ладоши. — Из-за ремонта в южном крыле группа современного искусства временно присоединяется к нам. Свободных мольбертов мало, так что придется потесниться.
Мое сердце упало. В студии было всего одно свободное место.
Прямо рядом со мной.
Билли обвела комнату взглядом. Когда её глаза встретились с моими, она едва заметно скривилась. Я видела, как она на мгновение замерла, будто взвешивая, стоит ли вообще заходить, но Миллер уже указывал ей на место.
Она подошла молча. Бросила свой рюкзак на пол с таким звуком, будто в нем лежали камни.
— Даже не начинай, — процедила она прежде, чем я успела открыть рот.
— Я и не собиралась, — я сосредоточилась на своем холсте, стараясь сделать вид, что её не существует.
Следующий час превратился в изощренную пытку. Билли не рисовала. Она просто сидела на высоком табурете, уставившись в пустой холст. Она постоянно меняла позу, не могла найти удобное положение, и это движение краем глаза отвлекало меня сильнее, чем если бы она кричала.
— Ты мешаешь, — наконец не выдержала я, когда она в пятый раз резко переложила ноги.
— Воздуха мало, — внезапно ответила она. Её голос звучал глухо, почти сипло. — Здесь слишком жарко. Открой окно.
— На улице плюс десять и дождь, — я бросила на неё быстрый взгляд. — Если тебе жарко, сними свою куртку.
Билли резко повернулась ко мне. В её глазах вспыхнула такая ярость, что я на секунду затаила дыхание.
— Я сама разберусь, что мне снимать, а что нет, — она подалась вперед, и я снова почувствовала тот самый «электрический треск». — Ты такая правильная, Ариона. Такая предсказуемая. Сидишь здесь, рисуешь свои правильные цветочки и думаешь, что понимаешь, как устроен этот мир.
— Я хотя бы что-то делаю, а не сижу с видом оскорбленного божества, — я отложила кисть, чувствуя, как внутри закипает ответный гнев. — Если тебе так противно здесь находиться — дверь открыта. Никто не держит тебя за руку.
— Ты даже не представляешь, как сильно я хочу уйти, — прошептала она.
В этот момент её лицо изменилось. Она вдруг сильно зажмурилась и прижала ладонь к середине груди — прямо поверх плотной ткани куртки и цепей. На долю секунды её маска высокомерия соскользнула, открыв что-то... другое. Боль? Страх?
Я замерла. Моя рука непроизвольно потянулась к её плечу, но я вовремя вспомнила её вчерашнее «Не смей ко мне прикасаться».
Билли сделала глубокий, судорожный вдох. Её плечи мелко дрожали.
— У тебя... — я начала было, но она перебила меня, не открывая глаз.
— Заткнись. Просто замолчи.
Она просидела так несколько минут. Студия жила своей жизнью: скрипели карандаши, кто-то негромко переговаривался, Миллер давал советы студенту в другом конце зала. Никто не замечал, что в нашем углу время будто застыло.
Когда Билли наконец открыла глаза. Она медленно убрала руку от груди и посмотрела на мой холст.
— Твои тени — полное дерьмо, — спокойно сказала она, будто ничего не произошло. — Слишком много желтого. Реальность гораздо грязнее.
Она встала, подхватила рюкзак и, не дожидаясь конца пары, вышла из студии. На этот раз её походка была более тяжелой, чем обычно, но она ни разу не обернулась.
Я смотрела на свой холст. Желтый цвет внезапно стал казаться мне слишком ярким, почти неуместным.
Я ненавидела её за то, что она врывалась в мой покой. За то, что она хамила. Но больше всего я ненавидела то странное чувство тревоги, которое она оставляла после себя — как будто я видела что-то, чего видеть не должна была, но не могла понять, что именно.
Для меня она оставалась капризной, заносчивой звездой, которая слишком много о себе мнит.