XXVI
И вот каждый день будто по старому расписанию. Но в этом "будто" скрыто слишком много из того, что теперь мешает им жить, как раньше.
Безмятежное утро в присутствии друг друга становится пережитком прошлого. Теперь же каждый раз, просыпаясь в холодном поту, Себастиан дергается и судорожно кладет руку на вторую половину кровати. И если она уже пуста, подрывается с места и выбегает в гостиную, где девушка готовит завтрак или восседает напротив окна в кресле и читает книгу.
Он стал параноиком. Выжатый, словно лимон, истощенный эмоционально и физически, он нуждается только в ней, хочет видеть только её. Постоянно.
И страх, титанический страх проснуться одному в пустой квартире, где уже не будет её вещей и даже запаха, оседает тяжелым грузом на плечи. С каждым днём всё сильнее.
Уходя на работу, он боится, что её дома не застанет, поэтому постоянно звонит ей и спрашивает, чем она занята. И когда она не сразу отвечает на звонок, он готов сорваться и всё бросить, прилететь домой или в дурацкую центральную библиотеку, куда она зачастила ходить, скрываясь от него.
Но она всегда перезванивает. И он успокаивается.
Обыденно одаривая его скомканной улыбкой по утрам и принимая холодный поцелуй в лоб, она каждый раз ежится внутри, сжимается каждым своим органом. Потому что видит его таким. Таким бледным и нуждающимся, таким обессиленным и вялым.
Трудно сказать, приносит ли ей это удовольствие. Упивается ли она его слабостью, как он её? Каждый раз её душит жалость и собственная нужда. Каждый раз она хочет стереть себе память, стереть последние несколько дней, чтобы забыться в нём. В нём прошлом, в нём, которого она хотела видеть и чувствовать. А не в нём, от которого она неосознанно шарахается по квартире, стараясь не сталкиваться взглядами.
Кристал стала посещать курсы по литературе в колледже, как и хотела. Находясь там, в маленьком кабинете с небольшим количеством людей, рассаженным по партам, она чувствует умиротворение и спокойствие. И каждый раз под конец урока она поднимает глаза на настенные часы и хочет подойти к ним и пальцем отмотать длинную стрелку на несколько оборотов назад, чтобы это спокойствие не заканчивалось, не иссякало.
Конечно, её резко нахлынувшая популярность не дала ей завести новых друзей. Прогуливаясь по коридорам учебного заведения, она то и дело сталкивается с неоднозначными удивленными взглядами, шепотками и кивками. Её это уже не задевает.
Пройдет время, и всё забудется.
Но сколько времени ей понадобится, чтобы забыть самой? Чтобы простить? Да и простит ли?
Всё чаще в голове всплывает вопрос не "сможет ли она жить без Себастиана?", а "сможет ли она жить с ним?".
И каждый раз, встречаясь с ним взглядами, она им задается.
И он им задается тоже.
Расходятся утром, встречаются поздно вечером и ложатся спать, расползаясь по разным сторонам кровати. В центре постели они больше не пересекаются. Или пересекаются, но редко, когда он во сне может осмелиться и притянуть её к себе, заключив в собственных объятиях так крепко, что её сон словно снимает рукой.
Неужели, этого он и хотел, когда просил её остаться? Когда, стоя на коленях, цеплялся за её ноги? Когда держал её в своих руках, подавляя порыв раздавить.
Тогда она сказала "люблю". Но больше он с этой любовью не встречался. Больше он её не видел и не слышал. Только утешал себя и повторял в голове, прокручивал и прокручивал, словно мантру. "Люблю, люблю, люблю".
Для неё же это слово утратило смысл. И, чем чаще он его повторял, тем сильнее оно размывалось в её голове, теряя свои четкие очертания.
—Люблю тебя,—говорил он каждый раз, перед тем, как сбросит звонок. И давал ей несколько секунд на ответ, которого так и не поступало, после всё-таки заканчивая телефонный разговор.
—Люблю тебя,—говорил перед сном, когда она снова отворачивалась к стене.
—Люблю тебя,—на завтрак, обед и ужин.
Она этим питалась так часто, что уже приелось. Но в его репертуаре это было коронное блюдо дня. Каждый день недели.
Её же любовь к нему не была столь расточительна. Она не нуждалась в постоянном подтверждении. Одно лишь присутствие Рид рядом с ним и было её доказательством. По крайней мере, она так думала.
Максимум, на что Кристал была способна, это кивнуть или ответить "и я" на его очередное признание.
Теперь он был в её руках. Теперь он был слаб и немощен. И теперь она понимала его. Это чувство собственной важности, это непреодолимое желание пропадать, чтобы он волновался, и возвращаться, чтобы его искаженное тревогой лицо смягчалось и плавилось в успокоении только при одном виде её в дверном проеме.
Наверное этого ей и не хватало всю жизнь. Быть чьей-то необходимостью.
Каковой она была и для Криса.
Теперь она читает его книгу, не скрываясь от цепких глаз Себастиана. Наоборот, она делает это открыто, будто ему назло. Потому что ничего он ей не скажет. Больше ничего не скажет.
Она перестала быть заложницей его дома. Заложником стал он сам.
Он приходил с работы и, восседая в кресле в полумраке, ждал её возвращения с вечерних занятий. И когда она появлялась в проходе, стаскивая с плеч пальто и разматывая длинный шарф, он еле заметно улыбался.
Стэн спрашивал, как прошел день, и она отвечала честно, во всех деталях расписывая отлично прожитое время в его отсутствии. Ему это не нравилось. Не нравилось, что теперь он в её шкуре, а она в его. Поменялись местами.
И теперь её веселые истории режут ему уши, пока натянутая заинтересованная ухмылка кривится на губах. Радость приносило лишь то, что ей стало лучше: что румянец на её щеках стал показываться чаще, что тело налилось естественной активностью, а голова бурлила от желания учиться и открывать для себя что-то новое. Каждый день.
Казалось, всё вернулось ещё в те времена, когда они были простыми знакомыми, флиртующими в баре. Он всё так же млел при виде её лица, всё так же отчаянно хотел её касаться и говорить с ней о чем угодно, и она всё так же была от него чрезвычайно далека.
Далека настолько, что не целует в губы, не сплетает свои пальцы с его, не зарывается руками в его отросшие волосы.
Щетина окропила его осунувшееся лицо. Проявились синяки под глазами от беспокойного сна. Иногда он и вовсе не спал, и лишь часами разглядывал её вздымающуюся и опускающуюся спину с тонкими бретельками майки на плечах. Позволял себе такую дерзость, как придвинуться к ней и прислониться лбом между торчащими лопатками.
В такие ночи она тоже не спала. Она всё думала, выбирала между: игнорировать, отодвинуться или развернуться к нему лицом и погладить по голове, заставив наконец сомкнуть глаза и задремать.
Но всегда выбирала первое.
Рид попросту не могла выбить из головы назойливую мысль, что он совершенно не тот человек, каким она его считала. Он не безмятежный, не добродушный и не честный. Он совершил спланированное убийство, он продумал всё до мелочей. И, кто знает, может сейчас она как раз и упускает из виду подобные мелочи.
Может, Стэн уже планирует, как поступит с ней. Может, он проверяет её, выжидает, и, как только она даст повод усомниться в её способности хранить тайны, он уберет её с игрового поля. Сметет ненужную пешку.
Она больше не была в состоянии принимать его улыбку, как знак чего-то хорошего; каждый раз её передергивало. И его взгляды больше не казались ей влюбленными или ехидными. Это ехидство навевало на неё зловещий сковывающий страх.
Потому она и возвращалась домой поздно. И каждый раз думала, стоит ли вообще возвращаться.
Её можно винить. Её нужно винить. Она — одно сплошное препятствие на пути к правосудию. Но её правосудие было иным. И, если Себастиан думал, что она его вознаграждение за содеянное, то в действительности она была его наказанием.
Кристал прекрасно осознавала, что мучает его своим отстраненным поведением. Но особо старалась не вдумываться в то, что мучается сама. Эта жертва была для неё почти неосязаема. Потому что она настолько привыкла жить в стрессе и страхе, что не особо хотела оттуда выбираться. Иной жизни она толком и не знала.
И вот очередным вечером, когда девушка возвращается с учебы, она не слышит привычных вымученных расспросов о том, как прошел её день. От этого настораживается.
Себастиан одиноко сидит за кухонным столом и крутит в руке кружку, разбалтывая её содержимое. Кристал не нужно долго приглядываться, чтобы узнать ту самую кружку, которую она хранила глубоко в кухонных ящиках, чтобы никто, кроме неё, не мог до той добраться.
Судя по сползшей позе мужчины, Стэн знатно приложился к крепкому скотчу. В последнее время он стал выпивать куда чаще, чем раньше. Куда больше, чем стоило бы.
Ему сложно дается принятие того факта, что Рид, освободившись от оков клеветы и общественного порицания, возвращается в свою прошлую социальную жизнь. В ту, какой она была до всего произошедшего. И даже лучше.
Из-за обстоятельств, Себ понял, какими могут быть их отношения, будь она зависима только от него. Будь она, как домашняя рыбка, не способная покинуть аквариум. В вечном ожидании его прихода и заботы.
А теперь всё так, как должно быть. Как должно было быть изначально. Как было бы, если бы ничего не произошло. И он думает, а была бы она вообще с ним, не нуждайся она в поддержке и помощи? Держалась бы она за него так, как держится до сих пор, цепляясь лишь за воспоминания о его снисходительности и доброте, проявленной к ней в самую трудную минуту?
Ведь он сам позиционировал себя спасателем. Воплощением человечности и добродетели. Воплощением бескорыстной альтруистичной любви.
Себастиан уверял себя, что хочет, чтобы ей стало лучше, чтобы она поправилась, и все вернулось на круги своя. Но хотел ли он этого в действительности?
Сейчас ему больше не нужно заставлять её есть по утрам и напоминать принимать таблетки. Не нужно отключать входящие вызовы на её телефоне. Не нужно проверять, отодвигая занавески, стоят ли под окнами новостные фургоны. Не нужно укладывать спать, подолгу рассказывая бессмысленные истории, чтобы его голос её успокаивал. Не нужно вытирать слезы с лица, унимая очередную истерику.
Не нужно заботиться. Заботиться, как о немощном ребенке. Как о больной сестре.
Он ненужный. А она всё может сама.
Когда Кристал проходит и молча садится за стол напротив, укладывая руки в замок, он слабо ухмыляется, что она в очередной раз не скрестила их на груди.
—Почему пьёшь из чайной кружки?—будто бесстрастно спрашивает она, и он прекращает ту вращать в ладони, со стуком опуская на стол.
—Взял, что первое попалось под руку,—отпивает содержимое, устремляя взгляд на её губы, которые она тут же поджимает.
Не правда.
—Что за повод, Себастиан?—слабый наклон головы, выявляющий усталость и легкое раздражение.
Он с минуту смотрит на неё глазами туманными, блеклыми, пьяными. Наклоняется вперед, опираясь на локти. Ставит между ними посередине стола эту кружку. И кивает на неё.
Девушка следует его взору и очерчивает погрустневшим взглядом уже оскверненный сосуд, которого теперь касались не только губы Криса, но и его убийцы.
—Выпей со мной, Кристал. Без повода,—тон больше повелительный, чем просто побуждающий.
Она отрицательно качает головой. Не хочет трогать собственную реликвию, собственную потаенную ценность, которую он уже обесценил.
Мужчина поднимается, плавно, на ватных ногах, и подходит к ней, возвышаясь. Брюки и выбившаяся из них рубашка свидетельствуют о том, что сегодня он был на очередной встрече с клиентами фирмы, и в очередной раз не смог с ними договориться о поставках. Потому что учебники по экономике и предпринимательскому делу не смогли сотворить из айтишника идеального бизнесмена.
Она с непониманием смотрит на него, когда сердце от растущего чувства страха начинает колотиться быстрее. Иногда он одарял её таким холодным взглядом, что внутри всё будто покрывалось коркой льда, заставляя так же глядеть в ответ. В такие моменты Себастиан размышлял, что же таится в её голове, что спрятано в очерствелых глазах за ободком густых ресниц?
Вот и сейчас.
От такого её ответного вражеского зрительного оскала он думает, в очередной раз думает, что она сдаст его полиции. Что она каждый день просыпается и собирается это сделать. И почему-то каждый раз откладывает задуманное. Томит его, мучает, издевается, будто хочет привить ему устойчивое чувство всепоглощающей вины и страха.
А она видит, какой результат оказывают на него её манипуляции, и полиции ничего не расскажет, потому что больше не верит в силу правосудия. Как и он сам.
И он будто читает это в её испуганных глазах, довольствуясь немым ответом, радуясь их раздосадованной схожести. Смягчается и, обхватывая её лицо ладонями, склоняется и целует. Не так аккуратно, как раньше. Более настырно и твердо. Влажным языком толкается в её рот, и она его тут же смыкает, сменяя мимолетную милость на протест.
Но Себ этот протест подавляет. Как подавляет и её попытку оттолкнуть его в грудь.
Она всё так же, как и раньше, слаба. Она всегда будет слабой по сравнению с ним. Всегда её фигурка будет ничтожна на фоне его огромного тела. И когда он это осознает, ему будто становится легче. И он с такой же легкостью поднимает и усаживает её на стол, без зазрения совести сметая кружку на пол, от чего та ударяется и с треском раскалывается. Его удовлетворяет этот треск, и он улыбается девушке прямо в губы.
Кристал вырывается из поцелуя, и глазами уже слезящимися считает количество осколков на полу. На столько же осколков и её сердце развалилось в эту секунду. И разум её пошел по швам, раздробляя мысли в голове. И из этих оборванных кусочков складывается одна большая, масштабная и удручающая мысль: "он не чувствует себя ни виноватым, ни виновным". И единственное, что его беспокоит, что может его задеть или раздавить, так это она сама.
Себастиан возвращает её в реальность, одергивая за шею и снова настырно впиваясь губами в её. Он расстегивает свою рубашку, стаскивает её с широких плеч и уже небрежно тянет за рукава свитер девушки, что больше не сопротивляется.
Она больше не видит в этом смысла. Она всё равно не сможет его оттолкнуть.
И Стэн, неосознанно упиваясь её немощностью, стаскивает с неё джинсы одним рывком, и разводит её колени, и мостится между ними.
И она утыкается лицом в его голую грудь, не медовую и не бронзовую. И больше не чувствует того трепета, что был раньше. Ничего уже как раньше не будет. Она обхватывает его спину ладонями только лишь для того, чтобы не соскользнуть со стола, а не для того, чтобы стать его частью и слиться с ним в одно целое.
Слезы её вместе с подавляемыми всхлипами катятся по его горячей груди, стекая к животу. И у него от этого всё тянет и колет ещё больше, ведь она наконец касается его спины своими холодными пальцами, ведь она наконец прижата своей грудью к его, наконец обвивает ноги вкруг его талии.
Ведь она наконец позволила, хоть и не без мнимого протеста, коснуться ему её волос, её нежной кожи, вдохнуть полноценно её лавандовый запах.
И он растворяется в ней с каждым новым толчком всё больше. И она хочет того же, но уже не в силах себя превозмочь. Не в силах испытать того, что было у них когда-то. И хоть пальцы её смыкаются на его затылке, хоть и пытается она ощутить мягкость его волос и в полноте своей этим упиваться, — волосы его кажутся ей жесткими, грубые поцелуи его подавляют всю былую нежность, и хриплая его попытка произнести её имя больше не отдается приятным отголоском внизу живота.
Не любит.
Она его не любит.
Больше ли она его не любит или не любит его уже, — не важно. Важно, что она его обманула. И обманула себя.
И расслабляясь спустя время в постели на уже нагретых скомканных простынях, она не прекращает пялиться в потолок широко раскрытыми глазами, перед которыми пульсациями бьют черные пятна, то расширяясь по всей площади потолка, то сужаясь до крошечной точки.
Себастиан водит пальцами по её волосам, лёжа на боку, к ней лицом. Во мраке он наблюдает лишь очертания её профиля и трепещущие на веках ресницы.
—Себ?—еле слышно подает она голос, и он тут же внимает, вопросительным гудением связок оповещая, что слушает,—Что бы ты сделал, если бы я тогда ушла?
Она не поворачивается к нему лицом, и он все так же пристально глядит лишь на её тонкий нос и приоткрытые губы. В подобной обстановке он даже не настораживается, полностью уверенный в том, что наконец смог преодолеть то огромное расстояние, что возникло между ними за последние недели.
—Я бы умер,—шепчет в ответ тот, и замечает, как грудь её под полотном одеяла содрогается на выдохе,—Убил бы себя в тот же вечер,—чуть громче, чтобы волосы над её ухом зашевелились от его дыхания.
И девушка прикрывает глаза, болезненно сглатывая ком слюны, что прорезает горло изнутри.
—Но ты же не ушла,—успокаивающе басит он, снова принимаясь играться с волосами.
—Не ушла,—тихо и будто обреченно повторяет она.
—Потому что меня любишь,—констатирует он, слабо улыбаясь.
—Люблю,—еле заметно губами произносит и сама не верит.
После она разворачивается к нему спиной и смыкает глаза. Сильно, так что в тех начинают роиться разноцветные мерцающие кольца. И он обвивает её руками, вновь сковывая грудную клетку и не позволяя полноценно дышать, и укладывает подбородок в ямку на её плече. Дыхание его спокойное и горячее приходится ей прямо под ухо. И опаляет он его раз в каждые три секунды.
А она считает эти секунды. Считает, словно это поможет ей уснуть, хотя распаляющаяся паника и тревога только растут с каждым его сопением и каждым движением пальцев под ребрами.
На утро, собирая осколки Крисовой кружки и выбрасывая их в мусорное ведро, Себастиан чувствует, как наконец выжил его из своей жизни. Из её жизни. И что последним напоминанием о нём остается лишь половинчатая книжонка, что быстро утратит свою ценность, стоит девушке купить новую.
А Кристал и не дает ему понять, что это не так. Она усердно улыбается и целует его в губы каждое последующее утро. И он довольно мычит, принимая горячий сваренный ей кофе и тосты с арахисовой пастой на завтрак.
И мятный вкус её рта после ополаскивателя становится для него привычным. А к хорошему привыкаешь быстро.
Они оба будто закрывают глаза на всё, что до этого произошло. Только вот глаза Рид всегда распахнуты широко.
Девушка дословно каждый раз прокручивает в голове мужское "я бы умер" и думает, была бы она этому рада? Конечно нет.
Ведь тогда он покончит с собой только из-за неё, и не из-за чего больше.
Себастиан размякает слишком быстро, слишком просто расслабляется и тает в её объятиях. Рид же, обнимая его, чувствует скручивающийся ком где-то в желудке. Она считает себя предателем за то, как опрометчиво пытается его простить, как настойчиво ищет поводы его оправдать, понять.
Та бездна отчаяния, через которую он прошел, те обреченные на провал попытки достучаться до правды, то унижение, накрывшее тяжелым покрывалом его семью. Это всё его раздавило. Убило в нём того Себа, которым он мог в действительности быть, а не притворяться.
Пережитое ими их не просто объединяло, оно скрепляло их намертво, привязывало друг к другу так, что попытка одного оторваться вела бы к полной гибели второго. Как разлучение сиамских близнецов.
Он перестал быть девичьей опорной защитной стеной, он стал закрывающим препятствием, железным занавесом.
И она могла только выглядывать между прутьев, изредка высовывая голову наружу из любопытства посмотреть на жизни людей извне, на мир, существующий за его пределами.
А после снова возвращалась в их безжизненное крошечное пространство, обреченная проделывать подобное каждый день, скованная ужасающей тайной, раскрытие которой сделает её соучастницей.
Утро за утром по одной и той же раскладке: объятия и поцелуи в постели, поцелуи после умывания перед завтраком, поцелуи перед выходом из квартиры. Ей стало казаться, что губы её стирались из-за подобных действий, а кожа подбородка её раздражалась от мужской бороды, не успевая заживать.
Закуривая после его ухода, она постоянно таращилась на оконное растение, что всё ещё цвело и благоухало. Её это бесило. Ей хотелось от него избавиться.
"Я бы умер".
"Убил бы себя в тот же вечер".
Это и есть его любовь?
Чувство заточения и пленения собственным выбором заставляло Кристал бегать за спасением и отвлечением в родной бар к Мэдди. Та всегда её ждала и встречала с распростертыми объятиями.
Кристал игнорировала тот самый столик, где раньше сидел постоянный гость. Теперь на его месте нельзя было завтракать, обедать и ужинать, ведь там стоял чуть ли не мемориал с его фотографией, кучкой искусственных свечей и стопкой книг, которые можно было взять и прочесть в заведении, не вынося из него. Отличный ход, Вэксли.
И, хоть Мэдди заметила явные улучшения в состоянии подруги. Улучшения эти были поверхностными. Потому что при разговорах та часто уходила от темы Себастиана и сводила всё к учебе, изредка разбавляя рассказы новыми стычками с репортерами, от которых она буквально убегала, или новыми комментариями в её соц.сетях, поражающими своей жестокостью.
Девушки хихикали и болтали ровно до тех пор, пока Рид не звонил Стэн, оповещающий о том, что он уже дома и очень огорчен, что её там не застал.
Кристал отшучивалась и торопилась поскорее попрощаться. Мэдди каждый раз оставляла подобное поведение без комментариев, ссылаясь на глубокую влюбленность между парочкой. Она отлично помнила, как мужчина обходительно вёл себя с ними, когда они навещали подругу, и как много он сделал для того, чтобы Рид поправилась.
И Кристал об этом помнила тоже, потому и не могла рассказать подруге о том, что в действительности представляет её возлюбленный.
Это утро ничем не отличается от других. Себастиан не застает девушку в постели и выходит, потягиваясь, в одних боксерах в кухню.
Сквозь открытые окна бьет теплый свет ноябрьского солнца. Легкие хлопья первого снега кружат в воздухе, и на фоне играет хитпарад последних музыкальных новинок по телевизору. Стоит приятный запах жаренного бекона и яичницы, настырно разбавляемый ароматом только сваренного кофе.
Он подходит к Кристал со спины, почти крадется, когда она наливает жидкость в белую кружку. И когда она отставляет турку в сторону, он хватает её под рёбрами и приподнимает над полом так, что та невольно взвизгивает и пинается.
Он смеется и выпускает её, когда она, подавляет испуг и улыбается в ответ.
—Ты сегодня встала раньше?—целует он её и обдает несвежим дыханием, держа руки на талии и придвигая к себе.
—Хотела приготовить хоть что-то, помимо тостов с арахисовой пастой,—хмыкает она и выбирается из его объятий, отворачиваясь к кухонному гарнитуру и выкладывая с горячей сковородки завтрак.
—Ты превзошла саму себя,—довольный, Сеастиан усаживается за стол и потирает ладонями, наигранно показывая нетерпение.
Рид кривит губы в непонятной улыбке, как бы не принимая его лесть, и ставит на стол блюдо и кофе.
Себ тут же хватается за приборы и принимается жевать, пока девушка, опираясь бедрами о столешницу, наблюдает за ним. Она не замечает, как взвинчено ногтями цепляет кожу на губах, отрывая маленькими кусочками. Да и в принципе, как обычно, у неё крутит желудок, и запахи еды только её раздражают.
—А ты почему не ешь?—с набитым ртом интересуется Стэн, переводя взгляд с тарелки на Кристал.
—Я уже перекусила,—пожимает она плечами, заставляя себя прекратить терзать губы.
Конечно же она не ела. Она устала принуждать себя завтракать по утрам, через силу набивая изнуренный желудок, лишь бы только составить компанию Стэну.
Она смотрит на него чересчур внимательно, наблюдая за каждым его действием. Массивные руки быстро орудуют приборами, острая челюсть, не переставая, жует.
—Ты же знаешь, что я не люблю есть один,—хмыкает он, делая глоток кофе, а затем ещё один.
Улыбка с его лица не сползает, горящие глаза оглядывают бледную фигурку девушки напротив, довольствуясь столь приятным утром. А она сковывает руки, цепляясь за локти, и стоит на одной ноге, вторую уставив на верхнюю часть стопы.
—Тебя подбросить сегодня до колледжа?—интересуется тот, размазывая желток по тарелке кусочком бекона. А её бесит, до чертиков бесит, что он так постоянно делает: желток ведь — самое вкусное.
Но сейчас, при виде этого желтка, она морщится, потому что тошнота неотступно давит изнутри, пытаясь вытеснить из пустого желудка хоть что-то.
—Нет, не нужно. Хочу прогуляться,—вежливо отказывается она чуть дрогнувшим голосом.
Он не сразу замечает, что её слегка потряхивает, а за скрывшими лицо волосами даже и не видно, что цвет его совсем не здоровый.
Себастиан с непонимающим беспокойством оглядывает её беглым взглядом, быстрее допивая остывающий кофе.
—Ты уверена? Ты не заболела?—мужчина подается вперед на локти, голая грудь золотится в лучах света,—Подойди, я проверю твой лоб на температуру,—он подзывает жестом руки, но девушка не поддается,—Кристал, если ты плохо себя чувствуешь, лучше остаться дома,—уже строже, как заботливый родитель говорит Себ,—Я отпрошусь с работы и останусь с тобой.
От последней фразы её вымораживает. "Останусь с тобой ".
—Ну же. В чём дело, Рид?—он обрывается, потому что слабо закашливается, словно в горле из неоткуда образовалась вязкая мокрота.
Она вздрагивает, когда он срывается на кашель, и буквально чувствует, как у неё синеют от страха губы, а кончики пальцев холодеют пуще прежнего, и ладони обливаются потом.
—Я ухожу от тебя, Себастиан,—еле слышно выдавливает девушка, от чего тот прерывается, задерживая дыхание.
Она неотрывно смотрит на опустевшую кружку из-под кофе, буравит её взглядом.
На его лице появляется пугливая улыбка, он думает, она шутит, потому переспрашивает, ссылаясь на то, что не расслышал.
И она повторяет:
—Я ухожу от тебя,—более уверенно и четко, так что тишина трещит по швам от её высказывания.
У Стэна будто земля уходит из-под ног, все органы сжимаются в один большой ком и пульсируют изнутри. Ему даже становится тяжело дышать.
—Нет,—отрицательно машет он головой, заторможено и испуганно.
Нет, это очередной его кошмар. Это не правда.
Он хватается за грудь, где неприятное жжение расползается, словно обволакивая легкие. Как она может так шутить? Зачем говорить такое?
Когда его прекрасное утро успело омрачиться? Когда всё вдруг настолько резко переменилось, что он даже не успел опомниться?
—Ты же прикалываешься?—в вопросе морщится Себ, получая отрицательный кивок головой. И этого кивка достаточно, чтобы он окончательно потерял дар речи.
Он отрывает свой воспаленный помутненный взгляд от её сотрясающихся острых плеч, вжимающих в себя до того длинную шею, и бегает им по комнате, пытаясь хоть за что-то уцепиться и остановить панический порыв, прийти к какому-то рациональному решению и не поддаться эмоциям.
Глаза его резко останавливаются на подоконнике.
Пустом подоконнике.
У него брови скользят вверх по лбу, готовясь скрыться за челкой. Лицо белеет. Он возвращает взор к девушке, что уже не скрывает своих виноватых всхлипов.
Его охватывает ужасающее осознание, и он вновь разражается кашлем.
"Я бы умер".
—Что ты сделала?—в перерыве между раздирающими легкие громыханиями, он вскрикивает и ударяет ладонью о стол, так что в девичьих ушах стоит звон приборов,—Что ты сделала, Кристал?—он почти рычит, на секунду подрываясь со стула, и она вся ежится у столешницы, заливая пол слезами.
—Кофе,—только и может выдавить она из себя, шмыгая.
—Боже, Кристал,—истомно выдыхает Себастиан,—Боже,—зарывается пальцами в волосы.
Рид, вся бледная и трясущаяся, уже сотню раз успела передумать. Уже сотню раз пожалела о содеянном. И пока она варила этот чертов кофе, пока растворяла в нем перетертые клубни аконита, выжимая сок, она думала, что стоит выпить это всё самой.
Когда она решилась на это, она не спала несколько ночей. Её беспрестанно рвало в туалете, она не могла есть целыми днями. Но он, конечно же, этого не заметил, потому что она снова давала ему видеть лишь то, что хотела, чтобы тот видел. И он отчаянно верил в её ложь.
Его бдительность утратила свою силу, стоило ему только почувствовать, что его любят.
А любили его не по-настоящему.
Она утешала себя лишь тем, что он бы всё равно убил себя, если бы она просто ушла. Или не дал бы ей покоя, преследуя и выискивая её всюду, куда она подастся.
Но настал её черед взять ответственность за свои действия. Раз уж взялась безбожно губить человека, то делай это до конца. Раз уж взялась вершить правосудие, то делай это железной рукой, безукоризненно, одноразово.
Она всё это время его боялась, корила и ненавидела. Она смотрела в его улыбающиеся с россыпью морщинок глаза и уверяла себя, что глаза эти безбожно лживые. Думала, что любила, думала, что способна простить и жить дальше, — самообман. Извечный страх поглощал её неделями, съедал всё живое внутри. И та треть сердца, опрометчиво отданная ему, сгнила и раскровилась. И теперь только мелкие черви ненависти пожирают её остатки.
И, просыпаясь каждый день и ложась спать каждую ночь, она думала лишь о том, что он может убить и её. Думала, что труда ему это не составит. И наконец решила, что вместо того, чтобы ждать, пока это сделает он, она это сделает первой. Паранойя и желание мести её поглотило с головой.
Она стала им.
Стэн выставил всё самоубийством, втянул в эту историю Аишу Ситкин, что помогла подтвердить его версию. Так пусть теперь своим самоубийством он её и опровергнет.
Конечно, сейчас Кристал жалеет. Конечно, сейчас она хочет броситься и помочь ему, засунуть два пальца в его рот и вызвать рвоту, попытаться вывести яд из организма.
Она представляет, как сделала бы это с Крисом. Как подорвалась бы к нему, лежащему в ванной, как взгромоздила бы его тяжелую голову себе на колени, как трясла бы его до потери собственного пульса, лишь бы тот проблевался и пришел в себя. И она бы вызвала скорую, где его бы прокапали и дали необходимые лекарства. Где его бы спасли.
Но с ним она так не сделала. Не сделает и с Себастианом.
Отсчет пошел с самого первого глотка. С самой первой капли кофе, проникшей к нему в желудок.
Слезы бегут по его щекам, по пунцовым щекам, потому что он уже начинает задыхаться и давиться гортанным лязганьем связок. На лбу раздувается вена и пульсирует.
Она же рыдает потому, что видит, как он не сопротивляется. Видит, как он смиренно смотрит своими обезумевшими и одновременно потухшими глазами в её, омраченные полным безрассудством и сожалением.
—Ну почему ты меня не любишь?—жалобно сводит он брови и скулит, словно ребенок, опускает голову и втягивает слюни, обильно подступающие к губам. Он обреченно машет головой из стороны в сторону.
Она в ответ лишь громко всхлипывает, и у нее уже ноет грудная клетка от беспрестанного плача и содроганий. Девушка будто задыхается вместе со Стэном, вместе с ним умирает от жгучей боли в груди.
—Себастиан,—подрывается она к столу,—Почему ты не пытаешься?—она не успевает договорить, когда он перебивает.
—Если я тебе не нужен, то зачем?—он поднимает на неё глаза, подавляет скользкое желание жить, ведь знает, что если не умрет сейчас, то умрет позже, как только она уйдет.
От этих слов она сгибается пополам над столом и истошно стонет. Как же это тяжело. Просто неимоверно.
Его боль не возможно передать словами. И речь идет не про физическую. Она его предала?
Она его убила.
Он не хочет умирать, как и любой другой человек, столкнувшийся с неожиданной смертью. Ему страшно. И самое страшное, что она — его палач. Она, его любимая, его обожаемая, его самая слабая и самая хрупкая. Она, чьи ноги он готов целовать, чьи губы он готов разглядывать часами, в чьих глазах готов утонуть.
И утопает.
И ей он не нужен. Не нужен.
Он больше не нужен той саркастичной флиртующей и даже нагловатой особе у барной стойки, он больше не нужен той застенчивой и неловкой девице на первом приготовленным им дома ужине, он больше не нужен той сломленной и травмированной девочке с разбухшими от слез красными глазами. И не нужен уже исцелившейся и мстительной Рид.
Сердце крошится на части, грудь разрывается от невозможности вдохнуть. Себастиан говорил, что примет её любую. И всегда принимал. И принимает сейчас. Он проглатывал её холодность и отстраненность, проглатывал её нечестность, скованность и скупость. Проглатывал её пользовательское отношение к себе и извечную несерьезность на его счёт. Но самой горькой пилюлей, что ему когда-либо доводилось глотать, была её нелюбовь. Он ел её ложками, черпал, как невкусный сироп.
И постоянно повторял и приговаривал, что горечь пройдет, если запить водой. А водой были её пролитые слезы по Крису. И ему действительно становилось легче. Он всё ждал и ждал, когда наконец она уже сможет поступиться гордостью и проглотить его недостатки. Ему казалось, что он достиг желаемого. И плевать ему было, что его недостаток, хоть и один, но очень внушительный. Плевать ему было, что он убил человека.
Тот, кого он убил, человеком и не был. И то, что теперь он умрет из-за него, кажется ему абсурдом.
Рид подрывается к столику у дивана и хватает с него ручку и листок, наспех вырванный из блокнота. Она кладет его перед Себастианом и с умоляющим взглядом глядит в его красные с полопавшимися капиллярами глаза.
Он через силу улыбается и закашливается снова. Руки, уже почти онемевшие, тянет к предметам перед ним.
—Ты меня простишь, если я это напишу?—слезы его молниеносно окрапляют листок. Кристал часто положительно кивает в ответ, не в силах разомкнуть соленые губы.
—И ты простишь меня,—еле еле выговаривает она, когда челюсть её дрожит.
Себ кивает и склоняется над бумагой. Он пишет предсмертную записку и сам в это не верит. Кается в том, в чем вины своей не испытывает до последнего. И раскаяние его принадлежит только ей.
А она трясется над ним, бегая глазами по кривым строчкам на измызганном мокром листе. Видит, как руки его не слушаются, как через силу и сбивающий кашель он выписывает каждую букву своего признания. Не чистосердечного.
И когда он заканчивает, когда больше не может писать, когда ставит жирную расплывающуюся точку и поднимает на неё глаза, она склоняется к нему и дрожащими ладонями обхватывает его лицо и целует в лоб. Холодный и мокрый.
Вот её благодарность ему. Искренняя.
Его синие губы, с которых тянется струйка слюней, уже не способны шевелиться, чтобы выдавить улыбку. И на последнем выдохе он говорит:
—Я всё равно тебя люблю.
И тишина.
Его тяжелая голова, которую она выпускает из рук, с глухим ударом падает на стол. Под лицом образовывается небольшая лужица из слюней и слез.
Девушка падает на пол, к его ногам, и примыкает к голым, ещё теплым коленям, с которых, кажется, еще не сошла дрожь.
Она плачет так сильно, насколько это возможно. Слезы душат её, она заикается и не может полноценно вдохнуть, чтобы унять истерику.
Спустя время, когда Кристал чувствует, что тело его холодеет, она с ужасом отпревает от мужских ног. Выпрямляется и с трудом может взглянуть на картину, сотворенную ей же.
Себастиан сидит на стуле, половиной тела распластавшись на столе. Руки его лежат по обе стороны от головы, скатившейся на бок. На бледных губах блестит слюна, закрытые глаза прикрыты волосами. Выражение его лица смиренное и умиротворенное.
От тепла его тела ничего не осталось. Больше он её не согреет. С каждой минутой его кожа все холоднее. И в этот момент ей на ум приходит отвратительная мысль: "месть подается холодной".
Её тут же выворачивает наизнанку, благо, она успевает кинуться к кухонной раковине.
Теперь они с ним похожи.
Теперь она убийца.