XXVII
Хелена не была готова увидеть подругу на пороге особняка с парой сумок в руках и в домашних шортах на пару со свитером. Погода стояла отвратительно холодная. Девушка же стояла полуголая и продрогшая.
Лицо её было бледно-зеленое, отчего у Бутовски сложилось впечатление, что Рид мутит. Хелена без лишних слов втащила подругу в дом, когда та, сразу ступив за порог, обмякла и рухнула на пол вместе с сумками, ручки которых накрепко застыли в её сжатых ладонях.
Кристал вдруг заплакала. Хотя нет, она завыла. Рот её исказился и перевернулся уголками вниз, растянул лицо до неузнаваемости. С глаз сочились слезы, с ноздрей протягивались две струйки соплей. Её всю лихорадочно трясло на полу, застеленном плотным дорогим ковром.
Она издавала не то стоны, не то всхлипы. Что-то бормотала обрывками, не давая разобрать собственных изречений.
На минуту Хелена застыла. Она изумленно вытаращилась на подругу, вспоминая последний раз, когда видела её в подобном состоянии. Это было тогда, когда она узнала о смерти Криса.
Прошли месяцы с того дня, но блондинку будто отшатнуло назад в то ужасающе отчаянное время, в те беспросветные дни горя и безостановочных истерик. Она невольно побелела.
—В чем дело?—кинулась она к Кристал, припав на одно колено. Ей пришлось разжать девичьи холодные пальцы на рукоятках сумок, словно окоченевшие трупные клешни,—Да в чём же, блять, дело?!—она перехватила бледное лицо в свои руки, заставляя девушку перестать покачиваться на месте и рыдать.
Кристал проглотила ком тошноты и облизнула забрызганные слюной губы, совершенно не зная, с чего начать. Истерика её несомненно была настоящей. Но посвящена она была совершенно другому случаю. Сейчас же девушке приходилось выдавать искренние эмоции, но приурочивать их к событиям прошлого. Делать вид, будто она только узнала о Стэновом деянии, и ни в коем случае не выдавать своё.
Ей нельзя признаться в том, что она сделала. Хелена не поймет. Никто не поймет. Её сочтут сумасшедшей. А может она и есть сумасшедшая.
—Себастиан,—только и смогла выговорить она, снова захлебнувшись в слезах.
—Что Себастиан?—не унималась Бутовски, собственным рукавом вытирая девичье лицо,—Вы поссорились?—предположила она, глядя, как в черных глазах напротив жидкости прибавляется пуще прежнего.
«Умер» — думала Кристал. Себастиан умер.
И перед глазами всё ещё стояло его пунцовое лицо, его набухшая на лбу вена, его слезящиеся глаза. А в ушах раздавался кашель, громкий и отчетливый, будто мужчина сидел за кухонным столом Бутовски и продолжал умирать. И казалось, этот шум никогда не стихнет.
—Он убил Криса,—сквозь дрожащие и постукивающие друг о друга зубы наконец процедила Рид.
Наконец сказала. Хоть кому-то она это сказала.
У блондинки от подобных слов по всему телу пробежали мурашки, и каждый волосок на коже встал дыбом. Она выпучила глаза на Кристал, как на умалишенную. В голове её не укладывалось, как за такой короткий срок, прошедший с их последней встречи, девушка из вполне оправившейся и вменяемой превратилась в это.
—Что за бред, Кристал?—отшатнулась от нее Бутовски, бухнувшись назад на пятую точку. В секунду ей показалось, что существует явная необходимость позвонить в службу экстренной помощи и заявить, что у её подруги проблемы с головой на нервной почве.
Рид же никак не могла уняться, с губ её дрожащих бесперебойно слетали обрывки фраз: "аконит на подоконнике", "сигареты", "колледж", "мертвая семья". И между ними каждый раз проскакивало "Крис, Крис, Крис".
Хелена ничего не понимала, хоть и внимала каждому слову, склонившись к девушке. Она пыталась поймать её бешенный блуждающий повсюду взгляд, не способный сосредоточиться хоть на чем-то.
—Успокойся,—тихо прошептала она в лицо подруги, взяв его в свои ладони и остановив на месте,—Вдохни и выдохни, Крисси,—так она назвала её впервые, потому что применять её обычное обращение "Крис" по отношению к ней казалось губительным последние несколько месяцев,—Давай поднимемся и пройдем в гостиную,—она проговаривала каждое свое действие, пока выпрямляла обмякшее женское тело и буквально волокла к небольшому диванчику в просторной комнате.
Теперь она снова оказалась той самой заботливой и почти безмятежной Хеленой, которой была тогда. Снова разговаривать с Кристал нужно как с ребенком, снова подбирать осторожные слова, чтобы не задеть ни единого триггерного рычага в девичьей голове.
Блондинка усадила подругу и присела на корточках напротив, внимательно вглядываясь в её унимающиеся глаза. Та стала глубоко и медленно дышать, понемногу приходя в себя.
—А теперь по порядку,—произнесла она, уложив руку на нервно трясущееся женское колено, тем самым подавляя его скачки вверх-вниз.
Кристал тяжело вздохнула. По порядку никак не выйдет. Реальный порядок вещей рассказывать нельзя.
—Неделю назад я предложила ему позвать сестру на новоселье. Ты помнишь, я тебе рассказывала про Эллисон,—конечно это было не неделю назад, но она беспокойно и уточняюще заглянула в глаза напротив и, получив положительный кивок, продолжила,—Он так занервничал и стал приводить миллион причин, почему не выйдет, что я решила сама списаться с Эллисон и пригласить её,—сглотнула,—Социальных сетей я не нашла и стала искать на сайте её колледжа. И, как оказалось, она не на четвертом курсе,—девушка помедлила,—Она умерла в 2018 году.
Хелена подавила удивленный всхлип, и лишь кивнула в знак продолжать.
—Я отправилась на Гринвудское кладбище, как раз тогда, когда меня показывали в новостях. И увидела там помимо могилы Эллисон ещё две — его родителей. Сначала я не поняла, зачем он врал про них, зачем передавал приветы, притворялся, что общается с ними,—она перевела дыхание,—А потом вспомнила то, что рассказал мне Крис,—помешкала.
—Что он тебе рассказал?—от затянувшейся паузы у Бутовски засосало под ложечкой, ей не терпелось услышать продолжение, и в то же время, она боялась слышать его.
—У него была одна девушка. Влюбилась в него до безумия, и он её отверг,—отвела глаза в сторону,—Она перерезала себе горло в его квартире. У него на глазах.
—Что?—не выдержала Хелена и изумленно задрала брови.
—Крис испугался за репутацию. Замял дело. Заплатил кому нужно. Но родители не смогли смириться и скончались по очереди,—она снова подняла глаза на бледную подругу,—Это и есть родители Себастиана.
—С чего ты взяла? Это же может быть обычное совпадение.
—Я тоже сначала так подумала. Точнее, пыталась так думать. Но когда он сорвался с работы после новостей, что я была на кладбище, я сразу всё поняла,—глаза её вновь заслезились, и подбородок задрожал.
—Что дальше?—не унималась Хелена.
—Я спросила его напрямую. Он отнекивался. Но я всё видела. То, как он реагировал, было неестественно. И он сознался.
Блондинка потеряла равновесие и плюхнулась на ковер задницей. Не может быть. Просто не может этого быть.
—Но как?—охрипшим от удивления голосом спросила она.
—Он подсунул ему отравленную аконитом сигарету. Давно планировал, но не знал, как это сделать,—она рухнула лицом в ладони, и волосы рассыпались по плечам,—А потом он сказал: "Теперь я знаю, откуда у него взялась эта привычка",—всхлипнула и задрожала всем станом на выдохе.
Хелену затрясло от ужаса. Неужели, он обвинил её в причастности к убийству? Неужели втянул её в это? Заставил чувствовать себя непомерно виноватой и в том, что было между ней и Эвансом, и в том, как тот умер.
—Чт...—прочистила девушка горло,—Что было дальше?—она снова подалась вперед, цепляясь за девичьи колени.
—Он стал кричать, что никогда не причинил бы мне боли, если бы знал. Кричал, что любит. Плакал и умолял остаться с ним, иначе он убьет себя,—блондинку затошнило от потрясения, не таким она себе представляла любовь Стэна к Кристал,—Сказал, что мы друг без друга не сможем. Что Крис убил его сестру и поплатился за это. Отчасти, благодаря мне.
Рид снова зарыдала. Всхлипы разносились по комнате, почти заглушая кашель в её ушах. Вспоминая всё это, она испытывала новый приступ боли, а картинки так и плясали у неё перед глазами в бешенном вальсе.
—И ты только сейчас ушла?
—Да, он ушел на работу. Я собрала вещи и сбежала,—откровенная ложь.
—Но почему ты не пошла сразу в полицию?—возмутилась Хелена, выпрямляясь и вставая на ноги.
—Мы,—запнулась Рид,—Мы этим повязаны, понимаешь. Я виновата,—сжала руки на коленях, ногтями впиваясь в кожу,—Я во всем виновата.
—Нет, нет,—покачала головой подруга,—Ты ни в чем не виновата, Крисси.
—Мне было страшно. Мне было его жаль. Я просто, просто не могла представить себе, как буду без него.
Хелена удручено вздохнула, и Кристал её перебила, не успела та ничего сказать:
—А потом я уже не могла представить будущего с ним. Каждую ночь мы не спали, мы молча лежали и думали, кто кого первым предаст. Я стала бояться, не отравит ли он меня так же. А он всё чах на глазах и сходил с ума, постоянно звонил и писал.
—Я понимаю тебя,—с нежностью в голосе выдала Бутовски,—Ты жертва, ты не виновата. Тебе нечего бояться. Здесь со мной и Патриком ты в безопасности. Я уверена, в этом чертовом доме для тебя найдется комната.
Но Рид точно знает, что не понимает. Не понимает настолько, чтобы принять то, что она его убила.
—В любом случае,—разорвала тишину блондинка,—Нужно отправиться в полицию до того, как он начнет тебя искать и найдет здесь,—она не могла унять сковывающее чувство страха. Ей казалось, будто вот-вот у дома появится его машина, и он выскочит оттуда, приближаясь к парадной двери с огромной скоростью.
—Я не пойду в полицию,—с максимальной твердостью, на какую была способна в тот момент, заявила темноволосая.
Хелена непонимающе на нее глянула.
—Ты что, собираешься это так оставить?—брови её изогнулись до неимоверного,—Ты дашь ему уйти после того, что он сделал?—она уже не могла скрывать свои эмоции под маской благоразумия,—Я понимаю, что тебе тяжело это принять, милая,—продолжала она, сбавляя обороты,—Я понимаю, что ты прошла через ад. И знаю, что Себастиан делал вид, что является твоим спасителем. Черт, я не могу в это поверить,—выругнулась она и откинула с лица белые кудри, вздохнув и отведя глаза в сторону,—Послушай меня, Кристал, он не тот, за кого себя выдавал. Он убийца. Он тебя не любил,—она взяла в свои трясущиеся от шока руки лицо подруги и подняла, чтобы та наконец на неё посмотрела,—И слава Богу, что тебя он тоже не прикончил.
Вот тут Кристал могла поспорить. Уж в чём, а в его любви она ни капли не сомневалась. Только вот то, что любовь это была нездоровая, никак нельзя отрицать.
Рид не могла унять дрожь и ноющую боль в груди. Она вспоминала живое лицо Себа в баре, как он неловко заказывал для неё мартини, как склонялся к ней, чтобы касаться плечом, как шептал на ухо басом просьбу о предоставлении номера телефона. А затем эти разочарованные печальные глаза во мраке комнаты, когда она от него уходила каждый раз. Каждый раз оставляла его одного, без объяснений, без прощаний.
И эти же разочарованные глаза перед смертью. Наполненные ужасом и непринятием предательства.
И он всё равно тянулся к ней. Тянулся с наивной улыбкой, с раскрытыми руками, готовыми вобрать в свои объятия. Он был готов отдаться без остатка. Он её любил. И до последнего на этом настаивал.
До самого финального выдоха.
А она любила Себа, а не Себастиана. Она любила того, кого сама назвала, как какую-то собаку, обрезанной кличкой.
И в ушах беспрестанно звенел и зудел душераздирающий кашель вперемешку с повторяющимся по кругу "Что ты сделала? ".
—Он придет за тобой,—вырвала её из мыслей подруга,—Если ты его не сдашь, он придет сюда. С этим нельзя медлить. И так много времени упущено,—лицо блондинки было строгим и обеспокоенным как никогда.
—Он сказал, что я могу уйти,—пробубнила Рид,—Но если я уйду, он убьёт себя,—она подняла глаза на Хелену, не страшась её строгости,—Но думаю, на это он не способен. Думаю, он сдастся сам. Я хочу, чтобы он сдался сам.
Взирая на лицо темноволосой, Бутовски испытывала странное чувство слабого страха. Последние её слова прозвучали слишком твердо по сравнению с предыдущими. Откуда такая уверенность? От него ведь можно ожидать чего угодно. И совесть не одна из этих ожиданий.
—Хорошо,—кивнула Хелена, не решаясь дальше спорить,—Но как только надумаешь, мы сразу отправимся в полицию. До тех пор, пока он не нашел тебя или не успел скрыться из города. И ни в коем случае не отвечай на его звонки.
Кристал кивнула, хоть и знала, что от него звонков больше не поступит. И ждать нужно только один.
От детектива.
Его тело находят через три дня. Тот самый старый охранник из Стэновой конторы забил тревогу, когда начальник два дня подряд не появлялся на работе. Более того, задерживал заработную плату.
Дозвониться до пропавшего не вышло. Тогда и нагрянули по адресу, где полиции дверь никто не открыл. Не было больше никого, с кем можно было бы связаться и узнать про местонахождение Себастиана. Обратились в охрану дома и потребовали ключи от квартиры, заранее расспросив, не покидал ли Стэн жилое здание в последние несколько дней.
Когда пара полицейских зашла в помещение, в носы их тут же ударил неприятный запах. Уже со входа можно было разглядеть не шевелящуюся посиневшую фигуру жильца.
Дальше все по классике. И уже через несколько часов на месте орудовали криминалисты.
Следователь Дэвид Бронкс лавирует между желтыми лентами, перешагивая одну и оказываясь у кухонного стола, сосредоточившего на себе несколько предметов с уже приклеенными маркировками. То тут, то там возникают вспышки рабочих фотоаппаратов, шуршат пакетики для вещдоков, и в полголоса беседуют участники сего действа.
Детектив оглядывает картину взглядом прищуренным и внимательным, почесывает густые седые усы над губой. Тарелка, столовые приборы, кружка и предсмертная записка. Найдите лишнее в списке.
Себастиан Стэн сам на себя не похож, по крайней мере, насколько помнит Бронкс. Голова лежит на боку, часть лица прикрыта волосами, что уже встали колом и огрубели. На столе еле виднеется очертание высохшей лужицы, чьё содержимое необходимо будет взять на экспертизу.
Глаза его закрытые припухли, губы посинели, и застывшая на них слюнная корка уже не блестит. Руки лежат по обе стороны от головы ладонями вниз. Пальцы плотно прижаты к покрытию, будто вовсе прилипли. Дорожек от слез на бледном полузеленом лице уже не видать, так что Дэвид даже не может предположить, что Стэн рыдал последние минуты своей ускользающей жизни.
С разных сторон детективу поступают заключения или новые интересные находки: подозрительное растение в мусорном ведре, беспорядок в шкафу спальни, предварительное заключение, что парень скончался от яда в пище или напитке.
Дэвид абстрагируется от лишнего шума и, натягивая перчатки на руки, берет наконец заветную записку, замызганную кривую бумажку с выпуклостями от влаги, силясь её прочесть.
"Я, Себастиан Стэн, убил Кристофера Эванса.
Моя младшая сестра Эллисон три года назад покончила с собой по его вине. Мои родители не выдержали горя и умерли. Он заплатил за неразглашение дела, и не понес никакого наказания.
Я отравил его аконитом через пропитанный фильтр сигареты. Я его ненавидел.
Он вышел из бара, и я предложил закурить. Он согласился. И поплатился за это.
Моя девушка Кристал обо всем узнала и ушла от меня.
С подобным она смириться не сможет.
Я очень ее люблю. Сильно ее люблю. Я без нее умру.
Прости меня, Кристал. "
Почерк невероятно кривой. Неуверенный. Текст беглый, написанный в предсмертных муках.
Бронкс слегка опешивает от прочитанного. Он снова и снова пробегает тусклыми глазами по строчкам, пытаясь связать всё воедино. Ему с трудом верится в то, что убийцей оказался человек, не входивший в его круг подозреваемых. А ведь он беседовал с ним, приезжал в его контору, осматривал помещение. И предположить даже не мог, что тот совершил свое отмщение. Да еще и как искусно.
Со слабым смешком он поражается тому, что и тут фигурирует имя Кристал Рид. Как же это невероятно забавно, какая же это злая шутка по отношению к девушке. Второй погибший любовник. Вторая смерть, связанная с ней.
Мужчина потирает переносицу и упаковывает листок в прозрачный пакет для вещдоков. Он с досадой осознает, что к раскрытию дела об убийстве писателя он не имеет никакого отношения. Что все всплыло само. Обычный человеческий фактор. Ужасная череда травмирующих событий.
И теперь, когда огласят финальную версию пересмотренного дела, все его лавры и финальная вишенка на торте исчезнут. Польётся недовольство прессы о халатной работе государственных служб, вылезет и его состряпанное наспех заключение о самоубийстве.
Слишком много корма для журналистов и новостных каналов. Но ничего не поделаешь, детектив облажался. Заслуженным будет и весь последующий негатив в его сторону.
Но Кристал Рид? Парни вокруг нее дохнут, как мухи. Бронкс и не знал, что та встречается со Стэном. Точнее, встречалась.
И если она была его девушкой, знала ли она об этом? Знает ли сейчас? Правда ли вообще изложена в этой записке? Или она все подстроила, свесив вину на него?
Хотя зачем ей это? Старик почесывает лысеющий затылок, забывая, что делает это перчаткой, касавшейся вещдока.
Её отмазала Ситкин. Хорошо так отмазала. И доказательств у него самого никогда не было. Только предположения.
Он тяжело выдыхает и косит взглядом к окну. Странное чувство жалости колет где-то в груди. Бедная девчонка. Сколько ей пришлось пережить в такой короткий срок. И сколько еще предстоит.
Вечером того дня Бронкс берет на себя ответственность оповестить девушку о случившемся. По правде говоря, ему не терпится уведомить её о гибели еще одного любовника. Это не столько злорадный трепет, сколько желание услышать девичью реакцию. Распознать возможную ложь, ведь подозрения на её счет его никогда не покидали, как бы он не пытался от них абстрагироваться. Как бы жалость не давила изнутри, жизненный опыт научил его не доверять этому чувству. Да и вообще никому.
Кристал же все эти дни не находила себе места. Чертовски убийственное ожидание разрывало её изнутри, стягивало защитную оболочку, оголяя натянутые, словно струны, нервы. Статично трясущиеся руки, периодически подрагивающая нижняя губа. Впалые глаза её каждый раз испуганно взирали на входящую в комнату Хелену. Она думала, что та пришла с целью сообщить неприятные новости.
Но блондинка заходила проветрить спальню, принести еды или чаю, спросить о самочувствии подруги и удостовериться в её жизнеспособности. Сама же Бутовски испытывала дикий дискомфорт от постоянно гнетущей мысли, что Себастиан может заявиться к ним во двор и устроить скандал, а то и хуже — кому-нибудь навредить.
Ей было тяжело наблюдать за состоянием Рид, что не выползала за пределы комнаты. Да что уж комнаты — кровати. Та практически бездвижно лежала лицом к потолку, иногда скрючившись на боку, еще реже — сидя с прижатыми к груди ногами.
Казалось, она уже пережила все прелести ада, казалось, вылезла с той тёмной стороны в полноправном желании жить, изучать новое и забывать старое. Но сейчас всё повторяется, и Хелене видится, что состояние подруги и вовсе усугубилось, по сравнению с первым разом.
Сейчас она почти не разговаривает, не плачет, не спит. И Бутовски никак уж не может догадаться, что та просто ждет. Дожидается того момента, когда ей позвонят, глядит на лежащий на прикроватной тумбе телефон и содрогается от каждой вибрации, гулом расползающейся по комнате.
Каждый раз боится шелохнуться, боится зайти в интернет и обнаружить новость о раскрытии престранного дела о гибели известного писателя. Боится увидеть среди черно-белых букв, слов и строк своё имя и имя Себастиана.
Ни о каких литературных курсах не может идти и речи. Она сообщила преподавателю, что заболела и пока вынуждена пропускать уроки.
Кристал не в состоянии понять, что же хуже: в мучении ожидать звонка, не получая никаких известий, но при этом временно находясь в безопасности, или наконец столкнуться с омерзительной правдой, выплакать разом все накопленные слезы, выказать всю свою виноватую боль.
А может, когда лицо её вновь появится на экранах телевизора, когда лицо Себастиана будет транслироваться по всем телеканалам страны, может тогда мать позвонит ей? Может, поинтересуется? Может, сжалится? Хотя бы пожалеет, хотя бы ужаснется её положению.
Или такого уже быть не может?
Когда телефон её разрывается в долгом дребезжании и буквально бьётся о покрытие тумбочки, она подрывается с постели и трясущимися руками неуверенно берет его. "Детектив Бронкс" гласит опознаватель на экране. Её обдает холодным потом, она тяжело сглатывает загустевшую слюну в пересохшем горле.
Рид уже было надеялась никогда больше не столкнуться с этим человеком, но тот навязчиво продолжает биться в её руках, и она нажимает на зеленую кнопку, отвечая на вызов.
С этого момента начинается игра на выживание. И проигрывать Бронксу нельзя. Одно неверное движение, неправильно сказанное в чувствах слово, и она пропала.
— Алло,— робко выдает девушка и прислоняет смартфон к уху.
— Добрый вечер, Кристал. Это Дэвид Бронкс. Надеюсь, я не отрываю вас от важных дел?— в его голосе сквозит возбужденная хрипотца, но он настойчиво скрывает её спокойной манерой говорить.
— Нет, мистер Бронкс. Я сейчас не занята,—отвечает она, подавляя подступающий ком тошноты,—В чём дело? Вы никогда не звоните просто так,—девушка пытается подавать незнающий и уверенный вид, хотя бы голосом.
Вот сейчас. Сейчас он скажет. Сейчас влепит ей правдивую пощечину реальности, от которой ей уже не увернуться, не скрыться. Остаётся только принять, принять с понуро опущенной виноватой головой. Разыграть удивление и придать своему отчаянию сформированный плотный вид.
— Дело в том, Кристал,—не знает тот как подступить,—Я вынужден уведомить вас о том, что Себастиан Стэн мёртв,—проговаривая всё это, он ожидает, ожидает реакции, ожидает прокола, промашки, с диким любопытством внимает тишине по ту сторону провода.
Она выдыхает. Выдыхает с престранным облегчением. Его слишком долго искали. Как он выглядел, когда его нашли? Положат ли его в закрытый гроб?
Не стоит отвлекаться. Нужно помнить о своей роли.
—Что?—спустя долгую паузу спрашивает она,—Как?
Бронкс про себя тяжело вздыхает. Удивление по ту сторону провода звучит реалистично.
—Мы нашли его тело сегодня утром. Очевидно, самоубийство,—он прислушивается к её хриплым вздохам в трубке,—Кристал, мне очень неприятно сообщать вам такое в связи с последними событиями,—неискренне конечно вышло, но он хотя бы старался превозмочь себя.
—Самоубийство?—переспрашивает она дрожащим голосом и бубнит себе что-то под нос,—Боже, это я виновата,—отлично сказано, с этим не поспоришь.
Тут её наконец прорывает. Прорывает спустя три дня статично сковывающего голосовые связки кома в горле. Она хрипит и обхватывает себя за плечи, при этом продолжая зажимать в охладевшей и вспотевшей ладони телефон, что чуть съезжает ниже уха.
Вот и слезы. Наконец-то слезы. Чертовы обжигающие горячие соленые дорожки, стекающие к носу и губам, заползающие в открытый от горя рот.
И этот знакомый вкус горячи на языке. Теперь она снова его чувствует. Последние дни ей стало казаться, что она никогда не испытает такого больше. Настолько все загустело внутри неё, настолько все застыло и высохло.
Но теперь она видит, что все-таки жива. И чувствует. Еще как чувствует.
Ее переполняет невероятный страх вперемешку с облегчением, её всю колотит от ужаса грядущего, но успокаивает сладость уже произошедшего. Все уже произошло. Все плохое, что могло с ней произойти, уже произошло.
Слыша женские всхлипы по ту сторону телефона, Бронкс лишь тяжело вздыхает. Не знает, как подобраться ближе, поэтому решает рубить с плеча:
—Кристал, прошу вас, успокойтесь и послушайте меня,— голос его звучит мягко, но строгость никуда не исчезает,—Когда вы сможете подъехать в участок?
Кристал резко замолкает. Последний всхлип в ней обрывается странным хрюканьем. Она замирает.
—Его нужно будет опознать?— выдает она испуганным тоном,—Нет, я не готова. Я не готова,—снова мямлит она и хватается за футболку в области груди, оттягивая ее, будто та не позволяет ей полноценно вдохнуть.
—В этом нет необходимости. Себастиана узнал его сотрудник. К тому же,—выдерживает паузу,—При нем была записка.
Рид выдыхает. Чуть отстраняет от себя смартфон и снова возвращает его к лицу.
—Записка?
—Да, признание в том, что, я думаю, вы и так уже знаете.
Все внутри девушки сжимается. Тело цепенеет. Ну конечно. Ну конечно, черт возьми! Она же знает!
Этого она никак не предусмотрела. Теперь Бронкс будет допрашивать ее, почему она не сдала Стэна в полицию сразу. Скажет, что она сообщник. Скажет, что она скрывала убийцу Эванса. А может и вовсе обвинит ее и в смерти Себастиана.
Боже.
—Кристал, вы все еще здесь?— осторожно спрашивает Девид, смакуя слишком долгую паузу и прекратившиеся всхлипы в трубке,— Нам очень многое нужно с вами обсудить. И, я надеюсь, вы поможете нам во всем разобраться.
Точно так же он сказал и тогда. "Надеюсь, вы поможете нам во всем разобраться". Сразу перед тем как заявить, что ей стоит подыскать себе адвоката.
Надежды в его голосе ноль. Сожаления тоже. Есть только давление и почти открытое побуждение к действию. Выбора у нее нет. Отказаться от содействия она не может.
Рид слышит лишь пульсацию крови в ушах. Слышит, как по барабанным перепонкам гулко отражается стук собственного сердца где-то в желудке.
Все пропало. Она пропала. Её раскусят. Её посадят.
—Я приеду, как только приду в себя,—еле слышно, почти невесомо выдает она, прежде чем сбросить звонок.
Откладывает телефон в сторону. Взглядом упирается в стену напротив кровати. Дрожь никак не унимается.
Слезы статично сползают по лицу. Бледному острому лицу.
Как же страшно. Чертовски страшно. И страх этот смешивается с отвратительной болью. Разумные мысли по поводу планирования алиби сбиваются потоком истеричного отчаяния. Она не может рассуждать отстраненно и хладнокровно, когда в ушах стоит его "Я все равно тебя люблю".
Теперь, когда он мертв, и, когда она является его палачом, Кристал может вспомнить только то, каким он был чудесным человеком: чутким и заботливым, нежным и отзывчивым. Он не заслуживал смерти.
Он не заслуживал смерти?
Девушка сжимает мятые простыни подле себя и скулит, сгибаясь пополам. Она никак не может подавить этот вопль. Боже, что она наделала?
Она убила единственного человека, который её любил? Она убила того, кто принимал её всю, полностью, без остатка, со всеми изъянами?
Тогда ей казалось, что она убивает Себастиана Стэна. Расчетливого преступника, не заслуживающего прощения. Того Себастиана, который обвинил её в причастности к гибели Криса; который с гордостью признался в гениальности содеянного; который пугал её одной своей улыбкой и звуком шагов по квартире.
Но сейчас она думает, что убила именно Себа.
Того Себа, который смотрел на неё щенячьими глазами в немой просьбе остаться. Того Себа, по взгляду которого сразу читались все его мысли, чувства, переживания; который молил, стоя на коленях, не бросать его; который кричал, что любит, что никогда не причинит ей боли.
—Что ты сделала, Кристал?
Сиплый плач Рид прерывается испуганным хрипом. Её рывком выдергивают из воспоминаний, как из глубокой темной бездны, где она безостановочно падает вниз уже битые несколько дней без возможности наконец приземлиться, разбившись.
Девушку моментально отшвыривает в тот день: Стэн ударяет по столу и кричит сквозь кашель:
—Что ты сделала, Кристал?—Хелена, стоящая в проходе повторяет свой вопрос уже громче.
Рид расширяет глаза, брови ее ползут на лоб от испуга. Бутовски же плотно сжимает челюсти и с тяжестью отцепляется от дверного косяка, проходя вглубь комнаты. Темной, затхлой, со сбитым воздухом и пылью, парящей в пространстве.
Хелене кажется, будто здесь совершенно невозможно дышать. И понять она не может: то ли это от того, что комната давно не проветривалась, то ли от того, что она только что услышала.
А она услышала:
—Самоубийство?... Это я во всем виновата... Его нужно опознать?...
У блондинки голова разрывается от бьющих в ней потоками мыслей, вопросов. Она рывком кидается к окну и раскрывает шторы, пропуская свет в спальню, открывая окно и делая максимально глубокий вдох свежего воздуха, будто тот поможет ей успокоиться.
—Посмотри на меня, Кристал,—поворачивается она к замершей на постели подруге, что бездвижно провожает ее фигуру глазами по комнате туда-сюда,—Не смей мне врать! Скажи честно, что ты сделала? Себастиан мертв?—она яростно закусывает щеку изнутри,—Нет, лучше будет спросить: Себастиан убит?—брови ее искривляются в ужасе.
Она и не знает, что думать; она не хочет верить в то, что так бессовестно пытается прокрасться к ней в голову и зародить сомнения в сторону Рид.
Но то, что Себастиан, от которого сбежала Кристал, не давал о себе знать все эти дни, тот самый Себастиан, которого подруга описывала кричащим в мольбах не бросать его. Это было странно. Очень странно.
Ни разу не позвонил, не явился. Ничего. А сейчас она слышит, что он погиб.
—Кристал, отвечай мне!—срывается Бутовски, не в силах унять яростную дрожь в конечностях. Руки её буквально ходят ходуном от ужаса.
Скукоженная в ступоре Рид даже не знает, с чего начать. Но точно знает, что врать она больше не может. Тем более Хелене.
—Я убила Себастиана,—наконец говорит темноволосая хриплым голосом, и у подруги сводит кишки от ужаса, так что она опирается об оконную раму, отворачиваясь к пейзажу,—Утром того дня, когда я к тебе пришла,—добивает она Хелену, что таращится на собственное белое отражение в стекле,—Я подмешала аконит ему в кофе.
Говоря все это, Кристал будто снова находится там, на кухне его квартиры, вся зеленая от тошноты и страха, наливает кипяток в готовую смесь, пока Стэн обнимает её со спины, ни о чем не подозревая.
—Зачем?—хрипит Бутовски,—Боже, Кристал, зачем ты это сделала? Можно было просто его сдать полиции.
—Не сделай это я, он бы сделал это сам,—чуть громче отзывается виновная,—И потянул бы меня за собой. Ведь мы повязаны,—девушка смотрит на дрожащую спину подруги, страшась ее реакции,—Он бы не признался. Никогда бы не признался в содеянном. Он не считал себя виноватым.
—Они бы просто его повязали. Они бы сопоставили все так, как это сделала ты,—резко поворачивается к Кристал Хелена,—Зачем ты взяла такой грех на душу?
—Почему до этого они так не сделали?—сорвалась Рид,—Почему они обвинили во всем меня? Сделали Криса самоубийцей!—она подрывается с постели и рывком встает в противоположный угол комнаты от подруги,—А теперь самоубийца — Себастиан. Такой же ненастоящий. Но у него хотя бы есть предсмертная записка, написанная собственной рукой. И пусть этот сраный Бронкс подавится этой запиской. Пусть знает всю правду, в раскрытии которой он никак не поучаствовал.
Кристал буквально прыщет слюной. Столько энергии в ней не было уже давно. А сейчас она плещет в ней, выплескивается изо рта с бешенной амплитудой без возможности уняться. Эта энергия злости, ненависти, несправедливости, сменившие её статичное горе и отчаяние.
Хелена смотрит на неё, не скрывая страха. Смотрит слезящимися огромными глазами, в попытках унять трясущийся подбородок.
—Ты не представляешь, как тяжело мне далось это правосудие,—продолжает шипеть Рид,—Не представляешь, через что я прошла и сколько всего выслушала от Себастиана. Он был не в себе. Он и умер не в себе. Потому что, будь он в здравом уме, он никогда бы не сознался, даже если бы я его об этом молила,—девушка снова задыхается в собственных слезах вся пунцовая от горечи,—И даже умирая, он рыдал и задавался вопросом, почему я его не люблю. Представляешь, он понятия не имел, почему я его не люблю!
Она вдруг разражается истеричным смехом, слизывая с верхней губы сопли и слезы, и разводит руками в стороны.
—Даже, когда писал записку,—обрывается она,—Он писал её, чтобы я его простила. Не было вины за убийство. Была только вина передо мной. И всё.
Повисает тишина. Оглушающая и давящая на барабанные перепонки. В ушах Кристал стоит гул от колотящегося с бешенным ритмом сердцем. Бутовски же не в состоянии эту тишину разорвать. Она стоит в центре комнаты, чувствуя, как стены сдавливают и спирают её, и фигурка её становится испуганной и скукоженной, будто из неё выкачали все соки, высушили до изнеможения, как сухофрукт. Она не может подобрать слов, не может собраться с мыслями, не может поднять глаз на подругу, которая, как ей кажется в моменте, конкретно лишилась рассудка.
Крики Кристал с пеной у рта, плачь, сменяющийся истеричным смехом, — всё это показатель того, что девушка глубоко травмирована, и Хелене слабо представляется, что эту травму вылечит хоть один специалист. Это с ней останется навсегда. И Бутовски придется разделить это с подругой.
Поневоле, конечно.