XXV
Что чувствовал Себастиан, узнав о том, что Кристал нашла тело? Чувствовал ли он вообще что-то?
А когда смотрел на её опухшее лицо и стирал пальцами слезинки? А когда целовал соленые искусанные губы? Когда смотрел репортажи об Эвансе или о его похоронах?
В голове Кристал складывается до ужаса четкий пазл: Себастиан мстит за смерть сестры и родителей Крису, послужившему причиной девичьего суицида.
Себастиан, нежный, заботливый, чуткий и спокойный, — мстит.
А что ей делать с третью сердца, отданной ему на восстановление? Что делать с влюбленностью в его зеленые чистые глаза, в его тихий голос перед сном, в его крепкие утешающие объятия и вкусные завтраки, обеды и ужины?
Что делать с осознанием того, что пока он навещал её на работе, пока целовал у склада и прижимал на парковке, он уже готовился к преступлению?
И, что поглаживая её голову на коленях, сплетая свои пальцы с её тонкими и ступни с её холодными ступнями под одеялом, он уже его совершил?
Рид просыпается, с ужасом обнаруживая, что уснула, не дождавшись Себа, и теперь он тихо дышит ей в макушку, ни слова по этому поводу не сказав.
Глубокая ночь, ни капли света с улицы не пробивается через плотно задернутые занавески.
Кристал лежит в крепких мужских объятиях со спины, полностью к нему прижатая. Она чувствует, как лицо и тело обдает холодным потом. На ладонях все еще покоится запах размозженной травы.
Губы её содрогаются и искривляются в немом и беззвучном плаче, когда с глаз дорожками текут слезы. Нельзя издавать звуков.
Страшно. Теперь ей с ним страшно. Теперь его дыхание над ухом не успокаивает, а вызывает приступ паники, от которого грудная клетка начинает дергаться. Эти предательские содрогания могут его разбудить. От этого ей становится еще хуже, еще страшнее и беспокойнее.
Страх и привычка не спать с мужчиной в одной постели вдруг спустя столько лет себя оправдал. Будто именно этого она и боялась столько времени: проснуться в объятиях крепко сложенного патологического лжеца, способного на убийство.
Она не пытается выбраться. В подобном обездвиженном состоянии она пребывает до самого утра, боясь даже дышать полной грудью. Она, словно резиновая кукла, подчиняется каждому движению Себа, и кажется, если он решит перевернуться на другой бок и перекинуть её через себя, то она легко поддастся.
Рид понимает, что мужчина проснулся, когда еле слышное сопение прекращается. Она продолжает лежать к нему спиной и вздрагивает, когда его ладонь проходит по ее волосам.
—Где ты вчера была, Кристал?—звучит его хриплый утренний голос в строгой манере, когда между пальцами он перебирает зеленую травинку, вынутую из девичьих волос только что.
Еще с вечера он заметил её состояние. Грязные ладони, прижатые к груди, пока она спит, согнутые колени в испачканных джинсах.
Девушка боится поворачиваться. Боится отвечать. Не знает, как смотреть на него теперь.
—Ты же знаешь, как опасно тебе сейчас выходить из дома,—присаживается он на кровати,—Так куда ты ходила? Тебя кто-то видел?—брови его обеспокоено стремятся друг к другу.
—Я встречалась с Хеленой,—с глазами, упертыми в стену, отвечает Рид,—Нужно было отдать ей вещи, которые она оставила,—сглатывает и наконец позволяет себе шевельнуться,—Нам ведь её барахло не нужно?—она оглядывается на Стэна, что с недоумением на нее смотрит.
—А встречались вы в лесу что ли?
Он протягивает ей травинку в раскрытую ладонь и поднимается с постели, роясь в шкафу и выуживая одежду для очередного рабочего дня.
Кристал белеет и молчит с минуту, сжимая меж пальцев зелень.
—Да мы прогулялись около её нового дома,—пожимает она плечами, когда взгляд Себастиана снова к ней обращается,—Я не заметила ступень и шлепнулась прямо во дворе,—девушка даже умудряется вполне естественно хмыкнуть, так что мужчина с трудом, но верит, и разводит наконец строгие брови.
—Тебе все равно не стоит пока появляться на публике,—натягивая брюки, продолжает Себ,—Как только Ползли прекратит ходить на интервью ко всем подряд, ты сможешь вернуться к нормальной жизни,—улыбается он и тянется к девушке, опираясь руками о матрац, чтобы поцеловать.
Кристал вжимается в подушку, будто пятится, когда путей отступления нет. Мужчина все равно целует её: он делает это с закрытыми глазами, и теперь она может это увидеть, ведь сама свои широко распахивает.
Он в очередной раз уходит на работу, оставляя девушку один на один с новоиспеченным горем. В одиночестве ей дышится куда спокойнее, чем в его присутствии, но это ни капли не умаляет её сдавливающего грудную клетку страха.
Рид подходит к окну и кончиком пальца отодвигает занавеску, глядя, как парень садится в машину. Взгляд её падает на цветок. В секунду ей хочется вышвырнуть его из окна или хотя бы в урну с мусором.
Но ведь это никак не исправит тот факт, что Себастиан сделал его своим средством убийства.
Она смотрит на сиренево-синие лепестки уже не восторженным взглядом, а презрительным. Выкуривает сигарету и после тушит её об основание стебля, ближе к корню, чуть проглядывающему из почвы, чтобы хозяин не заметил повреждения.
Могла ли она как-то изменить исход? Могла ли вовсе не связываться с Себом? Сыграло ли это хоть какую-то роль в гибели Эванса? А если сыграло? Значит, она всё-таки виновата в его смерти.
К книге его она притронуться не может. Кажется, будто своими руками, касавшимися убийцы, она оскверняет творчество убитого им автора. А ведь этими руками она зарывалась в его волосы и этими пальцами касалась его губ.
И этими же руками упиралась в грудь Стэна у черного входа, этими же руками впивалась ему в плечи и водила узоры на спине и бедрах.
Она была их связующим звеном. Была проводником от преступника к жертве.
Не потому ли Себастиан с ней? А если так, то почему он с ней до сих пор?
Она отчаянно борется с порывом в очередной раз расплакаться от собственной беспомощности и никчемности. Погода располагает к проявлению подобных эмоций: ливень застилает асфальт своей влагой, за пеленой дождя трудно разглядеть даже дом, стоящий напротив.
Но она не плачет. Целый день она восседает в кресле напротив окна.
Знал ли Стэн, как умерла его сестра? И откуда знал, что виновен в этом Крис? Как в голову ему пришла идея подобной мести? Как он так низко пал?
Тот ли он человек, которым она его знала? Или она вовсе и представления не имеет о том, какой он на самом деле?
В его глазах она никогда не видела никакой угрозы, никакой потаённой мысли, никакого намека на ложь.
Он всегда говорил, что думал. Сразу. Честно. И все чувства его читались на лице, что не пыталось даже скрывать своих эмоций. И даже когда смотрел он исподлобья, когда брови его хмуро громоздились над глазами, и между ними проявлялась складка, он не пугал её.
А сейчас даже его улыбка приводит какой-то механизм внутри неё в состояние бешенного движения; и каждая деталь, каждая шестеренка скрипит и гудит где-то в желудке, вызывая беспокойство и панику.
Ей всё ещё с трудом верится в то, что он это сделал. Осознание пришло так резко, глухим ударом отозвавшись в затылке, что понимание с трудом пульсациями доходит до неё.
Было бы ей легче жить с незнанием? А узнала ли бы она об этом когда-нибудь? Он ведь не мог вечно врать про занятую студентку-сестру и родителей фермеров. И планировал ли он когда-то рассказать ей об этом? Хотя бы о том, что семьи у него нет. Больше нет. И почему её нет.
Кристал мучается и корчится от пугливого желания позвонить Бронксу. Что всё-таки будет, если она расскажет? Что будет с закрытым делом Криса, заключение на которое тот собственноручно подписал? Что будет с ней? Что будет с Себастианом?
Сможет ли она продолжить существовать с ним в их маленьком мире, не подавая виду о своей осведомленности в его грехах? Сможет ли смотреть на него так же, как раньше? Или она настолько боится остаться одна, что не осилит пережить ещё одну потерю?
Прям как Сидни Мёрверт.
Приезжая с очередной поставки на свой склад, Себастиан по обыкновению заходит в небольшую коморку охранника. Единственный наемный рабочий в его конторе. Тот, мужчина преклонного возраста, как обычно, располагается, откинувшись на стуле и сбросив ноги на стол. В ряд стоят несколько мониторов с изображением склада с разных углов и ракурсов. Но взгляд его, как и в любой другой день, уставлен в совершенно другой экран.
Маленький подвешенный под потолком телевизор, по экрану которого изредка пробегают помехи. Себ здоровается и шутливо неодобрительно кивает на старенький телек, показывая своим видом, что не разделяет на рабочем месте подобных развлечений мужчины.
Но взгляд его вдруг задерживается на очередном репортаже на городском новостном канале.
"Молодые люди опубликовали фото Кристал Рид, в одиночку проезжающую на автобусе, в Фейсбуке. Они утверждают, что вид её был весьма подавлен, и вышла она на станции у Гринвудского кладбища. Учитывая, как давно с ней пытались заговорить репортеры и связаться журналисты, её появление является для нас уникальным событием прошедшего дня. Выбралась ли она впервые за месяц, чтобы навестить Кристофера Эванса? Стало ли ей легче жить после уличения Ванессы Ползли в клевете? "
Всё, что говорит дальше женщина, Себастиан пропускает мимо ушей. Привычная его ухмылка сползает с лица. Он замирает на минуту. По телу пробегает мелкая дрожь. Капли дождя, заставшие его при разгрузке товара, с громким звуком накрапывают с рукавов куртки и с прядей волос.
Она ему соврала. Глядя в глаза, соврала.
Почему? Почему не сказала, что ездила к могиле Эванса?
В следующую минуту его обдает холодным потом. Брови разъезжаются, и взгляд черствеет, стекленея.
Её вид, её поведение, эти грязные ладони и одежда. Взгляд. Испуганный.
Нет, нет, нет.
Он срывается с места, летит к машине, и, громко хлопая дверью, заводит движок. Тот утробно рычит, колеса со скрипом съезжают с мокрой парковки, когда он выруливает на дорогу, ведущую к дому.
С громким топотом он пропускает ступень за ступенью, перешагивает через одну, преодолевает пролет за пролетом. В голове его судорожно переплетаются потоки мыслей. Должно быть, он зря беспокоится. Может, она просто не хотела его расстраивать своей поездкой на кладбище. Для неё же это в порядке вещей, скрывать от него всё, что связано с Крисом. И если это очередная история, схожая с кружкой и книжкой, то он её переживет. Ему это не составит труда.
Но когда он появляется на пороге квартиры, шумно отшвыривая ключи на тумбу, когда проходит в гостиную, стягивая с плеч промокшую куртку, она его не встречает.
Она статично продолжает стоять у окна и курить, когда взгляд её уставлен на аконит. Она не спрашивает его, почему он явился раньше времени. Она ни о чем его не спрашивает. Просто молчит.
Мужчина пытается отдышаться, сглаживает мокрые волосы назад, но те всё равно непослушно спадают на лоб. В груди всё сжимается. От страха.
Кристал успешно скрывает тот же страх от его возвращения. Она проделала над собой огромное усилие, чтобы не дрогнуть, услышав настойчивое шебуршание ключей в замке. Спиной она чувствует его присутствие. Такое громкое, каждым вдохом и выдохом выдающее беспокойство присутствующего и его знание.
Знание того, что она знает.
Она уже успела посмотреть тот репортаж. Уже успела ужаснуться собственной глупости, чертыхнуться и зарыться в отчаянии в волосах в попытках вырвать их с собственной головы. Выбора у неё не осталось. Больше не осталось. Теперь, когда он знает.
Сигарета предательски тлеет, заканчивается. И девушка, уже не скрывая, снова тушит её о стебель растения, от чего по комнате распространяется негромкое кроткое шипение и запах легкой гари.
—Где ты вчера была, Кристал?—голос его низкий и чуть дрожащий разбивает тишину гостиной, когда она наконец поворачивается к нему лицом.
Вот он, промокший, с непередаваемым спектром эмоций на лице, с искаженным ртом и широко расправленными ноздрями, жадно черпающими воздух. Смотрит на неё глазами чужими, глазами стеклянными и чуть красными.
—Ты знаешь, где я вчера была, Себастиан,—сквозь ком в горле отвечает она.
Тон её голоса ему сложно разобрать. Но вот руки. Эти чертовы скрещенные на груди руки. Внутри всё рушится. С треском.
—Почему ты сразу не сказала, что была на кладбище? Зачем придумала историю с Хеленой?—Стэн находит опору в стене и отшатывается на нее, не в силах толком держаться на ногах, что ломит от недавней активности.
Кристал оглядывает его сверху вниз, анализируя то, с какой силой она любит каждую часть этого крупного силуэта, стоящего в противоположной части комнаты. И как она его боится. Теперь боится.
Его кожа почему-то бледнее обычного. Медовый оттенок куда-то исчез. То ли освещение такое, то ли с глаз её сползла липкая настойчивая золотистая жидкость, до того момента застилавшая взор.
Он был для неё бочкой меда. Его запах, его консистенция, его сладкий голос, его покладистый характер, его мягкое и остроумное чувство юмора.
Но, оказалось, и он не без ложки дегтя. И эта ложка даже не столовая. И не целая поварёшка. Это добрая половина чертовой бочки.
И теперь его золотистый цвет утратил свой блеск.
—Когда Эллисон окончит колледж?—игнорирует она его вопрос, задавая свой.
Глухой удар прямо в солнечное сплетение выбивает из Себа душу. И если бы он не опирался о стену, он готов поклясться, что рухнул бы на пол.
—Я же говорил, что в этом году,—тихо отвечает мужчина, глазами подавленно тревожными выискивая в её взгляде наощупь узкую тропинку, по которой сможет снова проложить свою ложь, аккуратно ступая и не промахиваясь, не сбалтывая лишнего.
Не стоит раньше времени сдавать позиции.
Кристал кривит рот. Даже сейчас он врет.
—А потом ты что придумаешь?—кивает она головой вопросительно,—Отправишь ее жить в Трансильванию?
Рид даже болезненно хмыкает, поражаясь своей отчаянной смелости.
Себастиана изнутри ломает: ощущение, будто кровь прекратила гоняться по венам и артериям, будто застыла густой жижей и не способна протолкнуться дальше к жизненно важным органам.
—О чем ты?—выдавливает он наигранно непонимающе. Глаза его полны немой мольбы прекратить.
—Она никогда не закончит колледж, Себастиан,—переводит глаза к окну Кристал, не в силах смотреть на человека напротив.
Его вид убивает её, ей тошно от собственной к нему жалости, что так и прет изнутри при одном только взгляде на эти чуть дрожащие кривые губы. Эта жалость разливается по внутренностям, словно яд, поглощая всю её ярость и злость, до того бушевавшие.
—Когда ты собирался мне об этом сказать?—под видом того, что чешет лицо, девушка успевает поймать слезинку, только успевшую скользнуть по щеке, и шмыгает.
Кажется, сейчас его взгляд способен раздавить её на расстоянии. Он редко моргает и чувствует, как во рту все пересохло, так что губы с трудом может отодрать друг от друга, прежде чем спросить:
—О том, что моя семья мертва?—голос свинцовый, до того не знакомый.
—И об этом тоже,—кивает Рид, сжимая руки на груди крепче.
Ох, хотел бы он быть её руками в этот момент. Хотел бы стиснуть её в объятиях, чтобы выбраться она не смогла. Чтобы прекратила этот разговор. Ведь расстояние на нее действует куда лучше, чем самая явная близость с ним.
Так всегда было. В переписках и звонках она держала его поодаль, но стоило ему очно появиться перед ней, как железный занавес с ее сердца тут же спадал.
—Зачем было об этом рассказывать? Это что-то криминальное? Что ты хочешь услышать от меня?—он смотрит на неё исподлобья, но уже не так, как обычно. Теперь это не игривый взгляд. Теперь это взгляд пугающий и испуганный одновременно.
У неё легкие сжимаются от подобного зрелища. И следующая фраза режет ей язык, словно соскальзывает лезвием до самого кончика, прежде чем сорваться.
—Что ты убил Криса Эванса.
Глаза его округляются до невозможного. Что она только что сказала? Ему это почудилось? Неужели он в край свихнулся?
—Что?—встряхивает он головой, не понимая. Не понимая, как она узнала.
Её всю колотит, она сильнее прежнего сжимает свои плечи.
—Что за бред? С чего ты взяла?—брови съезжаются друг к другу,—Ты сама слышишь, что говоришь?—лицо его мрачнеет, голос повышается.
Вот и всё.
Вот и рухнул его карточный домик, его воздвигаемая годами крепость. Крепость лжи. Которой он оберегал её. И себя. И его явное беспокойство его выдаёт окончательно.
Будь это тот Себ, старый Себ, которого знала Кристал, он бы рассмеялся или спокойно отрицательно покачал головой, в очередной раз удивляясь девичьим замашкам.
Но он так не сделал.
—Незадолго до своей смерти он открыл мне сокровенную тайну,—сглатывает Рид колючий ком в горле, глядя, как в потемневших слезящихся глазах напротив мечутся испуганно бесы,—Рассказал про сумасшедшую девушку, перерезавшую себе горло в его квартире три года назад. Про не выдержавших горя родителей,—она настойчиво наблюдает за его реакцией,—А теперь я нахожу твою сестру, погибшую три года назад, и родителей, чью смерть ты от меня скрывал.
Себастиан изумленно молчит с минуту.
Этот чертов идиот сделал так, чтобы никто не поверил Стэну в рассказы о кончине его сестры, но сам проболтался. Как он не вовремя это сделал. И не тому человеку. Ох, не тому.
—И ты, увидев мою семью на кладбище, подумала, что Эллисон — та самая девушка из его выдуманного рассказа?—не отступает мужчина, от чего Кристал болезненно морщится, прикрывая глаза от очередной наглой лжи,—Это же обычное совпадение, милая,—в конце фразы он даже вымученно улыбается и пожимает плечами.
—Прекрати,—мотает головой девушка,—Прекрати мне врать, Себастиан,—тон голоса становится настойчивее,—Просто сознайся. Не бывает таких идеальных совпадений.
И Стэн думает, как же это не бывает, когда вот он — наглядный пример идеальнейшего совпадения. Девушка, внешностью его погибшей сестры, влюбляется в того же сукиного сына, что и та. Вдобавок ко всему, находит тело убитого им же писателя. Совпадение на десять баллов из десяти. Не меньше.
Улыбка с его лица соскальзывает мгновенно, будто её там никогда и не было. Уголки губ опущены вниз, глаза уставлены на неё с такой эмоцией, которую она никогда в них не наблюдала: неистовый страх. Но её это только пугает. Больше он не перечит, больше не возражает.
Себастиан отрывается от стены, отшатываясь. Каждый его шаг, каждый метр, преодолеваемый им, для Кристал, как смертный приговор.
Раз. Два. Три.
Вот сейчас он схватит её за горло и придушит с такой легкостью, с какой способен огонь сожрать облитое керосином полено. В секунду переломит ей хребет, подхватит бездушное тельце и отнесет в ванную, зальет водой и будет думать, как избавиться от него.
Кристал жмурится. Так крепко сжимает глаза, пятясь, пока не опирается о стеллаж с книгами, что, когда спина её врезается, она вздрагивает, но глаз не открывает.
Она поджимает губы, стискивает зубы и готовится принять участь погибшей от любви девы. Так глупо канувшей в пучине ужаса и разочарования, отчаяния и беспросветной всепоглощающей любви. Любви к кому угодно, только не к себе.
—Что ты,—запинается он, голос ее заставляет открыть глаза,—Что ты делаешь?—он почти шепчет, звук его фразы такой надломленный.
Он возвышается над ней в метре, держит руки впереди, чуть по сторонам, поднимая ладони вверх, будто сдается, или будто хочет показать, что безоружен перед загнанным зверем.
—Ты реально думаешь, что я причиню тебе вред?—его брови, Боже, его брови так искажены, так виновато сведены друг к другу,—Теперь ты боишься меня?
Кристал поднимает подбородок, опасливые глаза уставлены прямо в его, где ресницы уже влажные не пытаются скрывать слез, спускающихся по коже лица.
Ей даже не нужно отвечать, чтобы он понял ответ на свой вопрос. В её глазах, в её черных глазах читается все; сквозь слезливую пелену он видит, как она теперь на него смотрит. И все еще задается вопросом: любит ли она его? Любит ли она его так, как любит её он? Любит ли она настолько, что сможет простить? Простить ему его убийственную любовь к ней.
—Я бы никогда ничего тебе не сделал,—отрицательно качает он головой, делая еще шаг, когда руки ее врезаются в его грудь.
—Ты убил человека, Себ,—губы её вздрагивают,—И ты говоришь, что ничего не сделаешь мне?
—Я же люблю тебя,—сдавленно лепечет Стэн.
Говорит вроде уже не впервые, но Кристал удивляется так, будто слышит в первый раз данное высказывание. И поражает её это, потому что говорит он подобное в столь ужасающий момент. Говорит, признаваясь в убийстве человека. Говорит, но вину испытывает лишь перед ней, а не перед убиенным. И в глаза ее всматривается с таким напором, будто слова «я люблю тебя» способны сейчас вдруг заставить её согласно закивать головой и сказать: «А ну тогда ладно. Тогда ничего страшного!».
Она позволяет слезам политься из глаз, что предательски жжет. За соленой пеленой она видит лишь его поникшее лицо, мокрые пряди волос, чуть прикрывающие такие же мокрые глаза.
—Я тоже так думала,—всхлипывает она, но взгляд от него не отводит.
—Что значит, думала? Ничего этого не изменит,—он тянется большой ладонью к ней, к её вздёрнутому дрожащему подбородку, когда она одергивает лицо в сторону, и волосы хлещут её, давая пощечину.
—Я тебе не верю,— еле слышно.
Ему чрезвычайно невыносимо то, как она отталкивает его, как она пятится, как вжимается в противоположную стену, лишь бы он её не касался.
—Если бы я знал,—выдает он через силу,—Если бы я знал, сколько тебе это причинит боли, я бы никогда так не поступил,—он наклоняется к ней, заглядывает в отведенные в сторону глаза,—Кристал, я не хотел. Не хотел, чтобы так все получилось.
Она вдруг поднимает на него черные расширенные глаза, что, кажется, сейчас выкатятся из век. Он действительно думает, что она поверит в этот несуразный бред?
А если бы он узнал раньше, в каких она с Крисом была отношениях? Неужели это бы остановило его? А если подстегнуло бы сделать это еще более изощренным способом? Да он бы с ума сошел от ненависти к Эвансу.
А если бы знал, что она собиралась с ним расстаться в тот вечер?
—Не хотел?—восклицает она,—Не хотел — это когда случайно. Не хотел — это когда по неосторожности, в порыве, в ярости,—она продолжает повышать голос, отталкивая его наконец от себя, чтобы тот отшагнул,—Но то, как ты это сделал, говорит о том, что только этого ты и хотел,—у неё пульсируют виски, голова разрывается,—Что ты несешь? Как бы мое состояние тебя остановило? Тебе же это только на руку, разве нет? Разыгрывать заботу!
Её лицо искажено в гримасе ярости. Она громко глотает воздух раздувающимися ноздрями, не в силах усмирить собственную часто вздымающуюся грудную клетку.
—По-твоему, я все это время разыгрывал заботу?—мужчина вымученно проводит по лицу ладонями,—Ты даже не представляешь, как тяжело мне было осознавать, что это с тобой сделал я. Что именно ты нашла его труп,—он болезненно смеется, через тугую боль в охрипшем горле,—Каждый день наблюдать, как ты убиваешься, чувствовать, как мокнет моя футболка от твоих слез по ночам,—он тычет себя в грудь, в чувствах выпаливая все, о чем наболело,—Но я ведь не знал, что так будет! Не знал, что ты его любишь,—он поднимает на неё убийственно укоризненный взгляд,—Откуда мне, идиоту, об этом было знать.
Кристал жмется от подобного взора. Неужели, он только что дал ей понять, что считает её виноватой? Виноватой в том, что он убил человека, не зная о её к нему чувствах?
Он отходит от нее в глубь комнаты. Наворачивает круги, зарывшись пальцами в волосы. Сейчас его нисколько не пугает то, что девушка может сдать его полиции, и он сядет в тюрьму.
Сейчас Стэна пугает лишь то, что после его слов она может от него отказаться, отречься, бросить, оставить, охладеть навсегда, разлюбить.
Разлюбить?
—А была бы ты со мной, если бы он всё ещё был жив?—он замирает и поворачивает голову в её сторону, слезящимся взглядом цепляясь за её трясущююся плачущую фигурку во мраке комнаты.
Кристал опешивает. Молчит. Зарывается руками в волосы и всхлипывает, поникая головой. Этим вопросом она задавалась каждый день, даже не думая, что он будет озвучен самим Себастианом.
—И даже это я приму,—понимающе кивает он, когда острая боль огорчения пронзает всё тело. Он знал ответ на свой вопрос с самого начала. С того самого момента, когда увидел её, рыдающую и цепляющуюся за каркас Крисова гроба, по телевизору.
Девушка сползает на пол, комкается на коленях, опуская лицо в ладони, холодные, потные, трясущиеся.
Что он наделал? Что наделала она? Как все пришло к этому? Что нужно было сделать, чтобы подобного не случилось? И можно ли было вообще что-то сделать, чтобы всего этого дерьма избежать?
Все эти разбирательства, допросы, подозрения, гнет в социальных сетях и по всем каналам телевизора, адвокаты и детективы, журналисты и репортеры, отвратительный разговор с матерью и всплывшая спустя столько лет правда о её появлении на свет. Все ночные кошмары, слезы, воспоминания, угрызения совести, неудавшиеся из-за надзора подруг попытки свести счеты с жизнью.
И эта всепоглощающая забота, эти тугие объятия, теплые слова, горячие успокаивающие напитки, напоминания принимать таблетки на завтрак и перед сном.
От титанического потока мыслей Кристал разрывает изнутри, она сковывает голову между ладоней, пытаясь унять пульсирующую боль, что только усиливается.
—Ты не представляешь, что со мной тогда было,—обрывает тишину Стэн, отрешенно,—Её больше нет из-за него. Из-за его гордости и лицемерия, из-за отвратительного отношения к ней и её чувствам,—цедит мужчина сквозь зубы,—То, как он откупился от правды, как заставил всех молчать, что об этом даже нельзя было упоминать за семейным ужином, будто этого никогда и не было. Будто её никогда не существовало. Именно это убило во мне всю человечность по отношению к нему. А его трусость убила моих мать и отца,—его тихий голос и откровения душат Кристал тугими объятиями; она захлебывается в слезах, не веря своим ушам,—И что сделал он?—риторический вопрос и наигранное удивление,—Он скинул денег.
И это ей говорит Себастиан. Милый Себастиан.
—Как ты это сделал?—еле слышно шепчет она.
Себастиан прерывается, будто опомнился:
—Я думаю, ты уже знаешь, как я это сделал,—неохотно отвечает он.
Рид слышит лишь гул бьющей крови в ушах.
—Аконит,—кивает она, не поднимая на мужчину глаз, волосы закрывают её опущенное в пол лицо,—Но как?
—Сигарета,—после минутной паузы говорит Себ, и Кристал громко всхлипывает,—Теперь я знаю, откуда у него взялась эта привычка,—слеза скатывается по его щеке, и он ее тут же смахивает.
Девушка слышит его приближающиеся шаги, хотя он и пытается приблизиться к ней бесшумно, чтобы не спугнуть.
—Ему было так трудно жить с этим,—мямлит она слипшимися от соленых дорожек губами,—Она ему постоянно снилась. Он боялся спать один,—при одном только воспоминании его умоляющих остаться глаз новый укол отчаяния бьёт её в самое сердце, и она продолжает рыдать пуще прежнего,—Она сделала это по своей воле, он не смог её переубедить.
Себастиан опускается на колени рядом с ней, уже не боясь обвить её крошечное тельце своими большими руками. Теперь, когда она снова измождена и слаба до дрожи, она его не оттолкнет. Как и всегда.
—Он не был виноват,—бубнит она в его рукав,—Но ты его убил,—плачет навзрыд, что даже его грудь не может подавить её истошного вскрика.
Ему ни горячо, ни холодно от её оправдательных слов в пользу Эванса. То, что он сотворил, уже ничего не исправит. И знать о попытках писателя спасти его сестру ему не стоит, чтобы избежать дальнейших угрызений совести.
Но вот то, с каким упорством она продолжает его защищать, губит в нем все живое, поглощает изнутри любую радость, любую надежду на счастье и приобретенный сквозь столько мучений покой.
Покоя ему не видать.
—Тише, тише,—раскачивается он, будто убаюкивая её, успокаивая, впитывая широкой грудью её горячие слезы.
—Нет,—отбивается она,—Не надо меня успокаивать,—вскрикивает и толкает парня в грудь так, что он, отшатываясь, падает на пятую точку, опираясь на широко расставленные в стороны руки.
Она поднимается на ноги. На трясущиеся, еле держащие её ноги. Смотрит на него сверху вниз, тяжело дышит и трясётся, словно крошечная собачка чихуахуа.
—Ты не в себе, Себастиан. Ты блять сошел сума,—цедит она, давится слезами, глядя, как он быстро вытирает слезы рукавом с собственного трясущегося подбородка и подползает ближе к её ногам.
—Не в себе я был до того, как встретил тебя,—огромными блестящими глазами он смотрит в её снизу вверх,—И только ты помогла мне вылезти из того ада, в котором я жил,—она пятится от него, но он хватается горячими ладонями за её ноги, что она чуть не теряет равновесие,—Кристал, прошу, прости меня,—он цепляется за её ступни, икры, бедра, хватается за материал кофты, словно она его последняя попытка удержаться,—Делай, что хочешь, сдай меня полиции, но, пожалуйста, не оставляй меня,—она с ужасом смотрит на его истерику, на его градом бегущие по щекам слезы, и у нее самой все снова скручивает в животе,—Не бросай меня,—давит руками, чтобы она опустилась на пол, и она падает на колени, прямо к нему в руки,—Не оставляй меня, я же так тебя люблю,—он зарывается к ней в волосы, прижимает к себе, что есть силы,—И я устал, я очень устал,—отрывается, заглядывая в её красные опухшие глаза,—Устал читать по взглядам и губам, любишь ли ты меня.
Она молчит. Вся размякшая, словно резина, поддается всем его действиям с её телом. Нет сил брыкаться.
—Всё, что я когда-либо хотел от тебя услышать, все, чего я добивался все это время,—тараторит он, поднимая её лицо в ладонях, чтобы она смотрела на него,—Это, что ты меня любишь,—губы искажаются в подобии печальной улыбки.
Она бегает глазами по его раскрасневшемуся лицу, избегая лишь зрительного контакта, которого он так упорно добивается.
—Я без тебя не смогу,—прислоняется он к ней лбом,—И ты без меня тоже,—утвердительное предложение врезается в девичьи уши,—Так просто скажи мне, что любишь меня. Ты же меня любишь, Кристал?—наконец вылавливает он её черные глаза, смахивая прилипшие к лицу пряди волос.
Он остервенело впивается в неё глазами, так что она даже не представляет, что будет, если она даст ему отрицательный ответ.
—Люблю.