XXIII
Иногда Себастиан думает, как же он не заметил, что от Криса пахло точно так же, как от Кристал. Табак вперемешку с дешевым мятным гелем. Он знал этот запах наизусть, каждый миллиметр её кожи источал этот аромат. И от Эванса шел такой же шлейф каждую их случайную встречу. И не случайную тоже.
Сейчас девушка пахнет по-другому. Стэн покупает лавандовый гель для душа. Не дешевый. И больше её запах никогда не будет иметь ничего общего с запахом сырой земли и разлагающегося тела.
В день, когда для Кристал наступает момент откровения, она просыпается в ужасном обессиленном состоянии. Себастиан ждет её за кухонным пустым столом, ведь знает, что сейчас никакой завтрак в неё не полезет.
Она не сразу рассказывает ему о том, что узнала вчера. Сначала она делится детскими воспоминаниями: материнские истерики, навечно провонявшая табаком квартира, так что даже, когда она сама начала курить в пятнадцать лет, никто и не заметил запаха на её и так провонявшей сигаретами коже и одежде. Затем отцовские измены, регулярные скандалы и ужасающие её каждый раз примирения. Мамины обещания, что всё это когда-нибудь прекратится, и в их жизни будет белая полоса. Но была она беспросветно черной, без единого светлого штриха или однодневной точки.
Но из девичьих слов мужчина лишь слышит и складывает в голове картину полного безразличия со стороны окружающего мира: не только родителей, но и учителей, соседей, иногда пускавших её к себе в самые страшные ночи, друзей, безучастно кивающих и зовущих на очередную тусовку старшеклассников.
А момент, когда она рассказывает о том, как её провожали родители, для Стэна становится самым красочным, ведь девушка вся леденеет от подобных воспоминаний, и он вновь заключает её холодные руки в своих, нежно те поглаживая, пока она непоколебимо продолжает свой монолог.
Он её не перебивает, только кивает или вздыхает, пропитываясь полным пониманием к её нынешней сущности, к её слабости, её жажде любви и попыткам её оттолкнуть или даже от неё отречься навсегда. Он видит причины её ошибок, видит, почему она погналась за двумя зайцами сразу, почему хотела удержать Криса и не оттолкнуть его самого.
Когда она наконец замолкает, он спрашивает:
—Что произошло вчера?
Кристал мнется с минуту. Закусывает губы и терзает щеки изнутри, поедая плоть собственной полости рта. Она выпускает свои руки из слабой хватки Себа и отклоняется назад на спинку стула. Смотрит в сторону, затем возвращает взгляд к мужчине и его лицу, обеспокоенному, понимающему и жаждущему ответа каждой морщинкой и порой.
—Мама извинилась за то, что чуть не слила меня журналистам,—чуть проще начинает она,—И сказала, что мой биологический отец — кузен её матери, который её насиловал.
Тишина обрушивается на комнату, словно сверху их накрывают большой звукопоглощающей крышкой. Себастиан не представляет, что теперь происходит в девичьей голове. Ему больно это слышать, больно смотреть на её искаженное в гримасе отчаяния лицо, где глаза её по-щенячьи смотрят на него и просят не бросать её. Снова не бросать, снова остаться один на один с ней и её ужасающей правдой.
И он смирится с этой правдой, ведь она мирится с его. И пускай, даже не зная её, она всё равно мирится. Мирится с его ложью.
Кистал поднимается со стула не в силах поглощать мужской жалостливый взгляд, она опускается на голые колени рядом с его стулом, он не понимает, что она делает, но когда она укладывает голову ему на бедра, он машинально принимается гладить её по волосам, и она беззвучно плачет ему в колени. Он осторожно поднимает её заплаканное лицо пальцами за подбородок и целует. Заботливо, нежно.
Вечером того же дня Стэн уезжает по работе, и наступает время посещения подруг. Мэдди и Хелена приходят с домашним вишневым пирогом и усаживаются в гостиной на диване, когда Кристал справляется об их здоровье и личных делах.
Мэдди делится делами в баре, рассказывает, как Вэксли раскошелился на сотрудников и починил всё, что нуждалось в починке. Посетителей стало много после сбытой информации о том, что сам Крис Эванс был постоянным гостем в заведении. Возможно сам Вэксли эту информацию и обнародовал. Старый засранец.
—Теперь у нас ещё и мемориал в самом баре,—негодует девушка, и Кристал даже выдавливает из себя смешок.
Хелена не считает нужным рассказывать, как у неё всё гладко с Патриком, и тут же переходит к расспросам Рид.
Тогда то ей и приходится излить всю душу девушкам. Про репортеров, которых они однозначно заметили, про скорый визит в окружную полицию для написания заявления на Ванессу Ползли и, конечно же, про материнский визит.
—Я конечно знала, что твоя мать та ещё стерва, но чтобы так,—негодует Гутовски, пока Мэдди молча переваривает услышанное.
—Зачем она всё это тебе вылила в такой неподходящий момент?—не понимает вторая.
—А подходящего момента для такого признания не бывает,—хмыкает Кристал и пожимает плечами.
Ей несомненно легче от того, что с ней её подруги, что они так яро обсуждают всё случившееся, не боясь высказываний, которые её даже не могут задеть. Она смотрит на их тараторящие рты, на быстро жестикулирующие руки, на румяные лица. И хочет так же.
А вот они сами с трудом скрывают своего ужаса при виде тощего бледного тела напротив, которая еле жует тесто и громко сюрпает чаем со слабой улыбкой на исхудавшем лице.
Их посиделки затягиваются до тех пор, пока не приезжает Себастиан. Он их учтиво приветствует, будто опоздавший на ужин хозяин дома, и его невероятно радует вид улыбающегося лица Рид в углу дивана. Визиты подруг отлично сказываются на её самочувствии, так что он просит их приходить почаще, и они положительно кивают, широко улыбаясь в ответ.
Кристал даже засыпает в одной постели с мужчиной. Она долго слушает его низкий хриплый голос и разглядывает его перед сном: его шевелящиеся в разговоре губы, адамово яблоко, грудь, еще не спрятанную под одеялом, его профиль, аккуратный нос и выдающийся лоб. И не может перестать радоваться тому, что он с ней, что он её не отталкивает, не покидает, не лишает возможности быть с ним, слушать его, видеть его, чувствовать запах его медовой кожи.
Через день они наконец выдвигаются в участок. Процедура не из приятных, потому что стоило им только выйти за дверь, как проснулись и повылазили из своих нор журналисты. Микрофоны и камеры, приросшие к их рукам и плечам, то и дело лезли в лицо, и Себастиану приходилось их отталкивать.
Путь до автомобиля, состоящий из нескольких метров, показался Кристал бесконечным. Бегающие туда-сюда девушки в костюмах и снующие камермены, выглядывающие своими огромными лупами-объективами каждую морщинку на её лице, изрядно её напугали. Прошло уже достаточно времени, чтобы они от неё отстали, но, видимо, в их понимании, время — понятие уж слишком растяжимое.
—Вы действительно непричастны?
—Что вы можете сказать поклонникам Кристофера Эванса?
—Ответите ли вы на провокационное заявление Ползли?
—Как вы себя чувствуете?
Из их ртов сыпятся вопросы до тех пор, пока Стэн не захлопывает за собой дверь машины, практически выталкивая парня с камерой из неё.
—Ты в порядке?—спрашивает он, выезжая с территории дома, и девушка молча кивает.
В участке Себастиана отрывают от Рид, просят подождать её в коридоре, пока оформляется заявление. Сотрудники смотрят на неё косо, но не потому, что считают её в чём-то виноватой, а потому что испытывают к девушке невероятную противоречивую жалость. Она коротко изъясняет причину, по которой хочет судиться с Ползли, и предоставляет контакты своего адвоката — Аиши Ситкин — с которой они будут обязаны связаться, как с представителем стороны.
Пока Кристал в кабинете, Стэн не находит себе места. Люди в этом заведении всё те же, что и тогда, когда он сам был здесь. И один из представителей даже додумался выпустить фразочку "Сколько лет, сколько зим" в адрес Себастиана, на что Рид вопросительно нахмурилась, и мужчина отмахнулся. Это был невероятный просчет с его стороны.
И, хоть он знает, что дело засекречено, и его тайну никто девушке не разгласит, всё же, вопросы у неё теперь возникнут. Если уже не возникли, пока она там одна сидит в комнате с полицейским, знающим всю подноготную её спутника.
Выходя, она испытывает некоторое облегчение. Обещание работника, что победа заранее на её стороне, внушило ей истинное упоение. Мужчина в форме сказал, что та сможет отсудить чуть ли не полугодовой гонорар Ванессы. А если ещё и обратится с иском на сам журнал, то и того больше.
Ослепленная круглой суммой, Кристал упускает из виду обеспокоенное поведение Себа, который тут же к ней подрывается с расспросами. Но задавая вопросы, которые она в итоге слышит, он будто подразумевает совсем иное, что её ушам услышать не под силу. Она это видит, но виду не подает.
Через неделю Себастиан предлагает переехать к нему. Это происходит за ужином:
—Знаешь, я ведь могу пойти на платные литературные курсы в колледже,—заявляет Кристал,—Этих денег мне точно хватит, чтобы их оплатить,—она мечтательно улыбается пока жует приготовленные парнем макароны.
Себстиан чуть хмурится, но тут же разглаживает морщины на лбу, чтобы не показать свое удивление.
—Не знал, что ты так интересуешься литературой,—хмыкает он. Но что-то ему подсказывает, по какой причине она так увлеклась этим делом. И эта причина ему не нравится.
Конечно же не знал, думает Кристал. Так же, как и не знал, что с Крисом они прочитали все его книги, и тот каждый раз подмечал в ней ту интеллектуальную составляющую, позволяющую ей быть не только критиком, но и редактором, если даже не самим писателем.
Эванс зародил в ней жажду чтения, жажду погружения в иные миры и истории. Каждая новая книга пробуждает в ней воспоминания о нём. Она будто ощущает его присутствие, с хрустом перелистывая страницы. Иногда ей хочется вслух выразить свое негодование по поводу предложения или сюжетной развязки. И когда она всё-таки это делает, то не слышит ничего в ответ. Себастиан её не понимает. На его полках лишь учебные пособия по обольщению экономистов, справочники и биографические книги известных предпринимателей.
А Крис бы возразил или согласился, Крис бы вынудил отложить книгу и проанализировать фрагмент, заставивший возмутиться, Крис бы придвинулся ближе, вчитался, произнес вслух, захлопнул корочку и прильнул бы к её губам. Крис бы вжался в неё всем телом, столкнул бы книжонку с дивана и заставил отвлечься, обратив всё её внимание лишь на себя одного.
А Себастиан нет.
Поэтому одна лишь мысль, что она теперь с Эвансом сможет иметь хоть что-то общее, пусть даже такой пустяк, как любовь к чтению и письму, заставляет её возрождаться. А Стэна желать это возрождение прекратить.
—Переезжай ко мне,—вдруг говорит мужчина, вынуждая Кристал прерваться в своих размышлениях на тему дальнейшей траты еще не полученных денег.
Девушке кажется, что ей послышалось. Но когда Себастиан с серьезным видом откладывает столовые приборы в сторону, ей приходится сделать то же самое.
Она дожевывает остатки пищи во рту и принимается мозговать предложение, оказавшее на неё не такое радостное влияние, как смел предполагать Себ. Вместо молниеносной улыбки он видит опешившее вытянутое лицо и отстраненный взгляд, как обычно направленный куда-то сквозь него.
Оставить всё, что было здесь? Оставить все те вечера в метаниях и муках перед встречами с человеком, эти муки вызывающим. Но в то же время и оставить тот злополучный день, когда, вернувшись с работы она не могла найти себе места, швырнула вещи в стиральную машину и направилась прямиком в дом к остывшему трупу. Оставить все те истерики и слезы, припадки в ванной, судороги в кровати, непереваренные приемы пищи на ковре, последний разговор с матерью.
Оставить и жить дальше.
—Хорошо,—отвечает она. Берет приборы снова в руки и продолжает есть.
Себ не испытывает должного удовлетворения ответом из-за его медлительности, но в то же время, он понимает всё смятение девушки, и лишь сдержанно улыбается.
—Но это не значит, что готовить буду только я,—разряжает обстановку зеленоглазый, и Рид выпускает смешок.
—Ну это мы еще посмотрим.
—Эй, леди,—тыкает он вилкой с застывшей на ней макарониной в собеседницу,—И помой за собой тарелку, будь добра,—они снова смеются.
Когда коробки с вещами постепенно стали заполнять пространство квартиры, девушку начала одолевать хандра. Или тоска. Или печальное расставание с прожженным подоконником и висящей на проводе лампочкой, с желтым кафелем в ванной и пружинным матрацем в спальне.
Иногда, когда Себастиана не было дома, ей казалось, что с собой в коробки она упаковывает Криса. По частям. Вот кружка, из которой он пил, а вот и пепельница, в которой тушил сигарету. Жаль, она не могла забрать с собой стол, за которым он сидел, диван, на котором, развалившись, читал. Не могла вырвать раковину, в которой изредка умывался, и столешницу, о которую так по-свойски излюблено опирался бедрами.
Интересно, а как сейчас всё выглядит в его квартире? Понятно, что его личные вещи изъяли, но вот что насчет её старой зубной щётки в подставке на раковине? Или сняли ли они постельное бельё с кровати? Куда дели его подушки и одеяло, столько раз гревшее её в его огромной постели? Где сейчас её любимая зеленая кружка со сколом? Запылился ли зеркальный потолок, в котором она видела свое отражение по ночам?
Что вообще будет с этой квартирой? Сдадут ли её в дальнейшем или продадут? В какие приюты и места помощи забросит его вещи? Или ими будут торговать на аукционах? И сколько будет стоить эта чертова кружка?
И сколько ещё ждать, когда наконец фургоны под окном исчезнут? Девушке просто осточертело сидеть дома и день за днем смотреть унылые передачи и начитывать книги, а потом слушать от Стэна новые истории про стычки с репортерами.
—Я хочу в бар,—однажды говорит она, когда Себастиан возвращается домой с работы.
—Мы обязательно сходим в какой-нибудь бар, когда всё стихнет,— слышен голос в прихожей.
—Нет, ты не понял,—поднимается девушка с дивана,—Я хочу в мой бар,—стойко заявляет она.
—Тебя караулят днем и ночью, Кристал,—с порога отвечает мужчина, появляясь между коробок в проходе,—Но, когда мы переедем ко мне, эти идиоты, устроившие лагерь у тебя под окном, даже не поймут, что ты здесь больше не живешь,—он растягивается в улыбке и приближается к девушке, прибирая её лицо в свои большие ладони.
Иногда ему кажется очень удобным, что девушка — пленница в собственном доме. Ведь он точно знает, где она, с кем она, и что она его всегда ждет. Но ему так хочется увидеть её, как тогда, в черных колготках, юбке и коричневой кожаной куртке на барном стуле у стойки в круглосуточном баре и заказать ей мартини. Ему хочется флиртовать с ней, целовать её, как раньше, и осторожничать в неловких прикосновениях. Хочется прижать её к машине на полупустой парковке у торгового центра и слышать музыку, доносящуюся с салона.
—Нужно только ещё потерпеть,—шепчет он и целует её. Она послушно кивает, отстраняясь,—Ну что, все вещи собрала?—окидывает он полупустую квартирку оценивающим взором.
—Почти,—отвечает девушка, подходя к столешнице, и мусолит в руках Крисову кружку, прежде чем запихнуть её в коробку с кривой надписью маркером "посуда". Эту кружку Себу трогать не дозволено. Она стояла в глубине шкафчика с кухонной утварью, спрятанная за другой посудой.
Парень поджимает губы, упирая руки в бедра. Почему ей так тяжело с ним расстаться? Его это раздражает. Угнетает. Просто бесит. Невероятно.
—Эй, эй,—слабо зовет он её,—Посмотри на меня, Кристал,—приближается, заставляя отвлечься от печальных сборов,—Я понимаю, что тебе тяжело. Но его больше нет, ясно?—он подходит в упор, чуть вжимая ту в гарнитур,—Но я здесь, с тобой,—тихим тембром говорит ей на ухо так, что она вся мякнет,—И мы это как-нибудь переживем,—улыбается ей в губы, прежде чем поцеловать.
Она поддается, тает у него под ладонями, горячими и грубоватыми от постоянной работы. От подобной фразы, честно говоря, ей становится не по себе. Особенно, когда такая фраза приправлена этим тяжелым безоговорочно тёмным взглядом, будто в попытке внушить или загипнотизировать.
—Прости меня,—выдыхает она ему в губы,—Я больше так не буду,—мямлит и пальцами зарывается в короткие волосы на затылке, от чего мужчина томно вздыхает. Он не помнит, когда последний раз между ними было что-то подобное.
Хотя нет, помнит. Когда приехал к ней после выпуска статьи Ползли, и она плакала у него в руках, утопая в объятиях беспросветной отчаянной страсти.
И когда она позволяет стянуть с себя кофту, когда прижимается к его уже обнаженному массивному телу своим худощавым, Себастиан испытывает невероятное упоение от её хрупкости, от её бледности и даже болезненности. От её бессилия.
—Кристал,—хрипит он, ритмично двигая бедрами,—Кристал,—выдыхает в ключицы, в грудь.
И она молчит, сипло постанывая, но имени его в ответ не скажет.
Она знает, что Крис никогда от неё не уйдет на совсем, что книги его покоятся на дне коробок, и она будет их прятать от Себастиана, чтобы лишний раз не нервировать. И что, закрывая глаза в такой момент, она только и видит, что автора этих книг.
Через несколько дней, ночью, когда фургоны наконец разъезжаются, они выбираются из дома загружать коробки в рабочий грузовик Себа. Рид наконец полной грудью вдыхает влажный воздух, поднимая голову на темное, укутанное тучами небо.
Когда последняя коробка опускается на пол Стэновой квартиры, девушка по привычке приносит ему стакан воды.
—Спасибо за отличную работу. Теперь можешь идти,—подшучивает она, и Себастиан со смешком вталкивает её плечом в спальню, прикрывая дверь.
—За работу всегда полагается вознаграждение,—игриво наступает он ближе к ней, сидящей на постели.
—Что, стакана воды тебе уже мало?—приподнимается она на локтях.
—Жажда замучила, знаешь ли,—улыбается он и припадает к ней.
Естественно первая ночь дается Кристал тяжело. Уснуть она не может. Выбирается из объятий и бродит по чужой квартире, босыми ступнями пошаркивая по ламинату. Наконец курит у окна, не боясь папарацци, и долго, стоя, как цапля, на одной ноге, таращится в него. До тех пор, пока не начнет светать.
И так несколько ночей подряд, пока Стэн не вылавливает её.
—Что ты делаешь?—сонный голос раздается в проходе.
Себастиан вшагивает в темноту в одних боксерах и потирает глаза, стараясь проморгаться, чтобы лучше видеть девушку.
Ночью он повернулся в сторону пустующей половины кровати и, желая прижать к себе Кристал, ту не обнаружил, тут же вскочив с постели.
—Курю,—отвечает она, указывая на сигарету в руках кивком головы, и стряхивает пепел в открытое окно.
—Жутко холодно. На дворе осень, Кристал,—обеспокоенно говорит Себ, выхватывая из пальцев девушки сигарету и швыряя её в окно, тут же его захлопывая. Он строго смотрит на неё, пока её кисть покоится всё в той же позе, будто сжимает меж пальцев бычок.
Она манерно опускает руку и закутывается посильнее в колючий кардиган.
—Тебе опять не спится?—обнимает её Себастиан, разом сменяя гнев на милость, и она лишь молча кивает ему в грудь,—Мы что-нибудь придумаем,—гладит мужчина её по волосам и отводит в комнату.
Уже неделю она принимает снотворные, и от этого ей становится значительно лучше. Они не вызывают привыкания и не имеют никаких побочных эффектов, так что девичий сон приходит в норму быстро.
Вскоре бывшее издательство Эванса выпускает его новую книгу. Дописать он её не успел, и за него это сделал другой не малоизвестный писатель в агентстве. Конечно, опубликовать его работу в такое ажиотажное для этого время — невероятно искусный ход. Чтобы выбить для себя экземпляр, Кристал делала предзаказ, и после ещё очень долго ожидала момента, когда наконец сможет выкупить его.
В день, когда она приносит книгу домой, ещё упакованную и хрустящую при открытии, Себастиан на работе. Девушка испытывает облегчение от того, что ей не потребуется ждать ещё, скрываясь, чтобы открыть корочку и начать читать.
Сначала Рид долго на неё смотрит, крутит в руках, сцепляя ногтями защитную пленку. Потом она усаживается на диван и недолго вдыхает запах новизны бумаги, ощущает скрип переплета.
Интерес, предвкушение, услада смешиваются с грустной ностальгией и в очередной раз опаляющим плечи горем. Держа в ладонях более пятисот страниц текста Эванса, она знает, что его авторских слов там где-то половина, и оставшаяся часть является попыткой другого писателя закончить оборванную мысль Криса, оперевшись на его черновики и заметки в ноутбуке.
Она помнит, в каком положении стоял открытый компьютер на столе в его квартире. Помнит, что рядом стоял стакан с липким дном. Представляет себе, как он буравил глазами экран и стучал пальцами по клавишам, пока не почувствовал себя отвратительно плохо. Пока не встал и не побрел в ванную, спотыкаясь о косяки и пороги, пока не начал пытаться извергнуть из себя тошнотворный яд, заполонивший желудок и уже распространившийся на другие органы.
И она помнит, в каком положении лежал он сам. Лицом к потолку. Раскинувшись на все пространство ванной.
Только она представит себе его муки, только окликнет в памяти его бледное лицо с корочкой рвоты на губах, как желчь тут же подступает к желудку.
Она ведь просила открыть ей дверь. Просила дождаться. А он сказал: "Делай, что хочешь. Я тебя ждать не буду."
Но ведь он ждал.
Считал секунды до её прихода, ломался и мучился от сомнений, от страха всё же быть отвергнутым, от страха быть брошенным, быть оставленным ею, никогда больше не ощутить нежности её губ и остроты её взгляда на себе. И время тянулось мучительно долго, и минуты превратились в часы, хоть с момента их расставания не прошло и получаса. И голову повело, и заслезились глаза, и участилось сердцебиение. Пот хлынул по лицу, и мужчина буквально чувствовал, как губы его начали синеть.
Каждый новый вдох был невероятно жгучим, легкие пылали в агонии, руки и ноги вовсе не слушались. По дороге в ванную мужчина будто побывал шариком для пинг понга, кидаясь от одной стены к другой.
Он думал только о том, как бы успеть прийти в норму к её приходу. Он представлял, как она увидит его таким ослабевшим и тут же без колебаний останется, представлял, как та уложит его голову себе на колени, как успокоит поглаживанием ладони по волосам, как скажет ему всё, что он так хочет услышать.
Представлял и даже не смел предполагать, что застанет она его уже не таким разговорчивым.
Но когда он повалился, пошатнувшись от раковины, и рухнул на холодный пол, не в силах даже шевельнуться, где-то в глубине сознания он понял, что её не дождется. Испугался, распахнул глаза и выдохнул.
В последний раз.