XXII
Взгляд Себастиана был другим, нежели у Криса. И Кристал видела это каждый раз, ощущая укол где-то под ребрами. Укол, на несколько секунд не дающий дышать, но потом будто вводящий большую опьяняющую дозу кислорода.
В глазах парня она не видела той тоски, той слабой искорки, того изнеможения и усталости. В них не было скрытой любви, убивающей и колечущей. Не было томности и одновременного отчаяния от отрицания и принятия чувств.
Его зеленые глаза не были то грязными, то чистыми. Они были всегда статичны, всегда спокойны и внятны. И все его слова не имели потайного смысла, иной трактовки. Он говорил, не боясь своих чувств, не скрывая, не борясь с ними.
Каждый раз, когда девушка снова засыпала со Стэном, она думала, что проснется с другим. И его прикосновения под полотном одеяла, и его размеренное дыхание рядом представлялось ей чужим. Открывая глаза ночью, она их тут же смыкала, пытаясь хоть еще на несколько минут или часов, насколько бессонница позволит, продлить свою блаженную дрёму, свою несбыточную мечту, своё недосягаемое желание.
Сейчас она по-другому воспринимала слова Криса и его действия, сейчас она видела его другим. И жалела еще больше о содеянном, об утраченном времени, о неверно сказанном. Лежа в объятиях Себастиана, она вспоминала, повторяла в голове их совместные вечера.
Как Эванс украдкой смотрел на неё, как голубизна его глаз поглощала её, и как она выныривала оттуда, словно ошпаренная кипятком. Она помнила, как ступни её, вечно холодные, покоились в его беспокойных руках, пока тот читал. Как голос его менял интонации, как бархатом стелился по паласу и будто его нагревал.
А как он говорил. Каждым своим словом подразумевал миллион других, внедряя в их смысл еще больший, чем мог передать глазами или жестами.
Вечно прокуренная квартира, вечно шумящий чайник, вечная любовь. Ей не было края, не было предела. Сколько горячи было в их поцелуях, сколько осторожности и противоположной ей настырности было в их прикосновениях. Таких ненавязчивых, но таких будоражащих.
И когда она снова шмыгает носом, когда слезинка достигает Стэновой груди, он знает, почему она плачет. По кому она плачет.
И он ликует, что хотя бы одну душу ему удалось вырвать из цепких лап Эванса. Что хотя бы одну душу ему удалось спасти от бесконечных метаний и мук.
И теперь уже не важно, что было бы между ними. Ведь этого у них уже никогда не будет.
Через несколько дней новостных фургонов под окном становится больше. Не один, а четыре. Кристал нервничает, когда Себ закрывает шторами окно, плотно те задергивая.
Он не может догадаться, что сейчас ей нужен горячий ромашковый чай. Он делает ей кофе. Она благодарно его принимает, вглядываясь в зажатую меж пальцев кружку, в темную молочную смесь. Запах кофе в квартире перебивает привычный аромат сигарет. Себастиан настойчиво его выселяет.
Раздается мелодия звонка. Кристал подспевает к телефону прежде, чем Стэн по-опекунски его схватит и сбросит входящий вызов, как он это привык делать, остерегаясь звонков от назойливых журналистов. Она смиряет его взглядом, говорящим "всё в порядке".
—Мама?—спрашивает она, косясь на чуть нахмурившегося парня. Он облокачивается плечом о дверной косяк у входа в кухню.
Женщина не звонила ей уже около года. Да что уж там, она не звонила ей никогда. Первая всегда звонила дочь.
Голос её прокуренный сквозит хрипотцой, когда она говорит:
—Ну как ты, милая?—девушка, услышав столь заботливый тон, расслабляется на стуле, не выпуская теплой кружки из ладони и поглядывая в её содержимое.
—Всё хорошо, мам. Знаешь, я наконец уволилась из того бара. Вот ищу новую работу,—она отвечает так спокойно, так искренне желая поделиться новостями.
Она не хочет рассказывать о плохом. Хочет рассказать, какой сериал смотрит по вечерам, какие носки надела сегодня утром, как ей плохо спалось, и как пропал аппетит. Всё её нутро жаждет такого простого и ненавязчивого разговора об обыденности, о пасмурной погоде за окном или о дурацком любовном треугольнике в ситкоме, который она смотрела на днях.
Но мать по ту сторону провода молчит. Тишина буквально пищит в ушах, разбавляясь лишь материнским размеренным дыханием в динамик.
—Кристал, родная,—после вздоха, говорит старшая Рид,—Я знаю, что произошло. И если ты хочешь поделиться, я тебя всегда выслушаю.
У девушки перехватывает дыхание, она часто моргает и пытается переварить услышанное.
—Ты хочешь, чтобы я приехала домой?—спрашивает она, когда призрачная улыбка озаряет её лицо.
Как она давно ждала её звонка, как она давно хотела услышать то, что слышит сейчас. Мама, мама, мамочка спрашивает, как у неё дела. Мама хочет успокоить её, может, даже обнять при встрече. Усадить за стол и накормить домашней едой, расспросив обо всём на свете, чего она ещё не знает.
—Ох, милая,—говорит женщина на выдохе, и Рид слышит, как скрипит под её спиной кресло в гостиной, на которое она, по видимости, отклоняется,—Ты можешь рассказать мне всё прямо сейчас. Зачем же ждать встречи? Мне не терпится тебя послушать,—обрывается она,—И поддержать,—добавляет после паузы.
Нет. Конечно же нет.
—Мама,—шепчет Кристал.
Столько разочарования в таком чистом слове, столько огорчения. Она склоняется к столу и ложится на него лбом. Горячим лбом к холодному покрытию.
—Что, милая?—отвечает с теплотой та, готовясь выслушать дочь.
—Разговор записывается?—отрывается от стола, поднимая влажные глаза на потолок, откидываясь на спинку стула.
Тишина.
—Кристал, приезжай, если хочешь,—быстро лепечет та в трубку, но в ответ ей лишь сухие частые гудки.
"Приезжай, если хочешь" никогда не сравнится с "обязательно приезжай", "приезжай, когда угодно", "я всегда тебя жду, родная". Это "приезжай, если хочешь" отбивает всё желание что-либо делать, чего-либо хотеть. Эта фраза брошена, как одолжение, как попытка угодить, как бесчувственное "ну звони, не пропадай", сказанное прямо перед тем, как закрыть дверь отчего дома навсегда.
Откладывая телефон в сторону, Кристал снова обхватывает кружку обеими руками, проглатывая ком, вставший поперек горла.
Как же она сразу не догадалась, что мама ей просто так не позвонит? Что, скорее всего, той предложили крупную сумму находчивые журналисты. За запись рассказанного они готовы продать душу дьяволу, лишь бы превратить некрасивое женское горе в горячую сенсацию.
Тот кровяной сгусток в груди, что Рид по обыкновению продолжала считать сердцем, вдруг участил свое биение, распространяя боль по всему телу.
Не в силах поднести чересчур трясущимися руками кружку ко рту, она просто её отставляет подальше, не выпуская из поля зрения, будто та способна от неё убежать. Она не хочет в очередной раз плакать.
Да и не то чтобы не хочет. Скорее, не может. Слёз уже не осталось. К тому же, посвящать Себастиана в детали своего трудного детства ей сейчас совсем не хотелось.
Но, когда он спрашивает, в чём дело, ей приходится из себя выдавить:
—Ничего такого. Просто мама.
Парень чуть хмурится, усаживаясь напротив девушки. Она на него не поднимает глаз и не может заметить, как он пристально таращится то на её плотно сжатые губы, то на дрожащие пальцы, тихонько постукивающие по столу. Всё ясно.
Он придвигает к той тарелку с горячей яичницей, и ей приходится непоколебимо брать столовые приборы в руки и терзать на кусочки завтрак, заставляя желток растечься. В другой же день желток бы остался цел до тех пор, пока она не съест белок.
—Ты подашь на Ползли в суд. С Аишей Ситкин я уже поговорил,—когда Стэн ставит Кристал в известность, она лишь положительно кивает, продолжая жевать.
Ей, ровным счетом, по барабану на эту Ванессу Ползли. Сейчас её волновало лишь то, что собственная мать чуть её не продала. Буквально. Её свободу, её честность, её любовь, её горе. Так запросто объявилась и наворотила отвратительную кашу в девичьей голове.
Кристал не может поверить в то, как быстро она повелась, как легко отреклась от всего, сказанного про мать ранее, как в миг забыла про все обиды, про время, пережитое в одиночестве, про голод и безысходность, про безразличие, про нелюбовь.
Она словно бежала навстречу человеку, зная, что тот не сделал ни единого шага в её сторону и даже пятился назад. Но бежала отчаянно.
—Судиться можно не только с Ванессой, но и с самим журналом, позволившим ей опубликовать ту статью,—продолжает Себастиан, пытаясь разглядеть в девичьих глазах хоть какое-то увлечение его словами. Но он видит, что она не здесь, когда та потупленно пялится на полупустую тарелку.
Стэн смотрит на Рид, но будто сквозь полупрозрачную мерцающую пелену, стену, перегородку. Такая была между ними тогда. И вот она снова здесь, во всей своей красе даёт мужчине понять, что от него снова что-то скрывают.
И сейчас он не намерен просто наблюдать, просто терпеть, изнуряя себя доводами. Нет, он снесет эту преграду, чего бы ему это не стоило. Он больше не пассивный наблюдатель.
—Кристал?—вопросительно сводит брови Стэн, наконец заставляя девушку поднять на себя глаза; он протягивает через стол к ней руку, ладонью вверх, чтобы она погрузила свою.
Она не сразу поддается, будто настороженный ребенок, которого учили не общаться с незнакомцами на улице и не брать у них из рук сладости. Но всё же вкладывает ладонь в его и пальцами растворяется в тепле.
—Почему ты спросила, не записывается ли разговор?—голосом тихим и спокойным говорит Себастиан, когда Рид буквально ломает от нежелания ворошить рой мыслей и воспоминаний в собственной голове.
Она сжимает кулак внутри кулака Стэна, и её раздражает то, что тот её сдерживает и не дает растопырить пальцы. В такие моменты она чувствует себя немощной, обессиленной, слабой на его фоне, в его крепких руках, под его тяжелыми словами.
—Ты же сам говорил, что нужно проявлять бдительность ко всем собеседникам,—наконец говорит та, выпуская горячий воздух из раздувшихся от дискомфорта и слабой злости ноздрей.
—Да, но это же твоя мама,—с какой-то даже вопросительной интонацией выдает парень, и Кристал выдергивает свою кисть, откидываясь на стуле со скрещенными на груди руками.
Опять.
—Моя мама доверия не заслуживает, Себастиан,—резко отвечает та.
—А я? Я тоже доверия не заслуживаю?—его брови скользят вверх, пугающе удивленно.
—При чем здесь ты?—пожимает плечами Рид, отводя взгляд в сторону, потому что с трудом может выдерживать натиск зеленых глаз напротив, вечно разочарованных, вечно вопрошающих, в которых она всегда будет виноватой лгуньей.
Мужчина игнорирует всплывающий в голове порыв высказать ей все, к чему привели её молчание, скрытность и ложь в прошлый раз. Он клялся самому себе, что никогда не упрекнет её в этом. Потому что это его выбор сейчас остаться с ней и принять всё её существо со всеми его недостатками. Даже, если одним из этих недостатков является любовь к другому.
—За всё время, что я тебя знаю, ты ничего не рассказывала о своей семье,—Себастиан снова смотрит на девушку исподлобья, как привык это делать,—Тебе не кажется хотя бы не честным то, что про меня ты знаешь всё, а я про тебя ничего. И каждое новое открытие для меня становится болезненнее предыдущего,—в последней фразе у него все же не получается скрыть упрек.
В то же время, парня даже забавляет мысль о том, насколько плохо Рид знает его в действительности. Родители, живущие на ферме в Канаде, и младшая сестра, получающая высшее образование в университете на другом конце города,—вот его правда для неё.
Будь Стэн сейчас героем ситкома, он посмотрел бы в камеру сразу после фразы "про меня ты знаешь всё, а я про тебя ничего" и иронично улыбнулся, сверкнув обманчивыми глазами в объектив.
Он бы в жизни не хотел лгать ей. Честно. Но так вышло, что вся его нынешняя жизнь — одна сплошная ложь. И, каждый раз глядя ей в глаза, в её печальные и бесцветные пуговки, он будто слышит, как она шепчет: "обмани меня". И делает это. Из-за надобности, а не по собственной прихоти.
Теперь он сам уже живет этой ложью. Сам в неё верит. Ведь теперь прошлой жизни у него нет. Она ушла вместе с Крисом и покоится в том самом месте на кладбище, между родительскими могильными плитами и плитой сестры, которое он себе тогда присмотрел.
Кристал молчит. Отвечать не собирается. Она только чувствует подступающую к горлу тошноту от воспоминаний материнского безразличия и от мысли о том, как на ней это теперь отразилось. Себастиан страдает вместе с ней. У него нет другого выбора.
Он страдает каждый раз, когда она плачет ночью, страдает, когда та изредка поднимается с кровати и уходит в свободную спальню Хелены, страдает, когда она говорит с ним, но на него совсем не смотрит. Её глаза вечно уставлены сквозь него, куда-то вглубь, будто копаются на подкорках его мозга, пытаясь найти в ящиках с документацией папку с заголовком «убийца Криса Эванса».
Но он знает, что она не может знать.
Себастиан винит себя в том случайном стечении обстоятельств, при котором именно Кристал нашла труп Эванса. Но никак не за его смерть.
Тогда Стэн был на седьмом небе от счастья, что наконец провернул задуманное. Упивался репортажами журналистов и глумился над глупостью следователя, который в жизни не догадается, кто же убил писателя. Единственное, что его беспокоило, это убийственная тишина. Белый шум на фоне голоса диктора. И бесконечные гудки, оставляющие входящий звонок без ответа.
Когда она спустя недели ответила и ошарашила его фразой «я нашла его», Себастиан здорово испугался, буквально побелел. От злости, от ревности, от неистового удивления, от той правды, которую она на него, плача, взвалила? Голова гудела и раскалывалась от потока мыслей. Почему она оказалась там? Как он мог так ее травмировать? Почему именно она?
Почему? Почему? Почему?
При мысли о том, что это он виноват в нынешнем девичьем состоянии, он был готов вскрыть вены в горячей ванной сразу же после их первого разговора по телефону.
Но быть для неё опорой и поддержкой в трудную минуту было куда выгоднее, чем оказаться очередным бойфрендом суицидником.
Он глубоко убежден, что любит её. И не перестает убеждать её в том же. Его любовь в действиях: в ночных успокоениях, в отклонении телефонных звонков, в приготовленных завтраках, обедах и ужинах, в беспокойстве о её состоянии.
Боже, как же он её любит. Никто не способен так убийственно любить, как он.
Никто не будет на неё смотреть так же, как он. Так обожать её острые локти, её тонкую шею и огромную взгромоздившуюся на ней голову с копной черных смолистых волос. Никто не будет так смотреть в её глаза, вылавливая каждую слезинку, скатившуюся с длинных ресниц. Никто не будет испытывать к ней такого же глубокого чувства, как он.
Себастиан не собственник, не ревнивец и не сумасшедший. По крайней мере, он ей этого не показывает. Все, на что он способен, — отдавать. И стоит закрыть глаза на то, что для этого ему пришлось забрать чужую жизнь.
Ситкин — старая подруга Себа. Она была единственной, кто вместе с ним долбился в затхлые двери правосудия. Она была единственной, кто ему поверил, кто его утешал и был готов бороться за разглашение деталей и обстоятельств смерти Эллисон. Но одной готовности было недостаточно.
И вот теперь она ему наконец помогла. Взявшись за дело Рид, она обеспечила ему отличное будущее в безопасности от цепких рук несправедливых законов. Она увела убийство к самоубийству, когда в этом даже не было надобности для защиты Кристал. Девушка и так вышла бы сухой из воды. Но для безопасности Стэна ей было просто необходимо склонить следователя к иной причине смерти, кроме как убийство. И она с этой задачей справилась.
Себастиан Стэн никогда не сядет в тюрьму за совершенное убийство Криса. Вот вам и справедливость. Настоящая справедливость.
Никаких улик: бычок Эванс выкинул в урну у дома, которую той же ночью вывезли на свалку. Никакого мотива: Себастиан не знал, что Рид и Эванс состояли в отношениях, если их взаимодействие таковым можно назвать. Так что к нему домой детектив даже не сунется.
Остаток дня Кристал проводит в спальне Хелены, созваниваясь с ней по телефону, впадая в дрему на полчаса по нескольку раз и листая новостную ленту фейсбука, где можно много нового про себя узнать: как хорошего, так и ужасающего.
Она видит посты пользователей с фотографиями своего дома, с точным описанием адреса, этажа, квартиры. А по федеральным новостям крутят её затворнические фотки у окна, где её запечатлели курящей за чуть приоткрытой шторой. Там она, сложив руки на груди в своем огромном свитере, с опаской и презрением смотрит прямо в объектив камеры.
Новости о Крисе не стихают ни на минуту. Обязательно какой-нибудь канал да покажет короткий сюжет о его гибели и её деталях. А самые престижные каналы считают своим долгом проинтервьюировать Ванессу Ползли и её недавнюю выходку, принесшую ей большую известность. А чтобы быть известной, не обязательно прославиться хорошим поступком.
Глядя на неё в экране телевизора, Кристал только и думает: "Вот погоди, сука. Я лишу тебя всего. И денег, и респектабельности, и приватности". Остается только подать прошение в суд и ждать, пока она скрючится, как обожженная спичка.
Себ не вторгается в её кокон, не желая ворошить тонкий шелк из её выстраивающейся брони. Так ей легче. После она выскользнет из куколки, словно бабочка, и даст ему наконец насладиться их совместной жизнью, занятиями любовью и походами в парк посреди ночи, пока у дома их не караулят фургоны.
Но утром, когда он надеется застать её в лучшем расположении духа, та вовсе в бабочку не превращается. Она больше похожа на засохшую под палящим солнцем гусеницу.
Он без стука входит в спальню и аккуратно присаживается на кровать подле девушки. Она чувствует его присутствие и хрипит голосовыми связками: но не для того, чтобы прогнать, а чтобы удивиться тому, что он всё ещё с ней и никуда не ушел.
—Сделать тебе кофе?—спрашивает мужчина, проводя ладонью по её лицу и смахивая с него пряди волос.
—Ты не моя служанка, Себастиан,—хмыкает девушка, приоткрывая глаза, когда её сухие губы трескаются. Он целует её в них, она улыбается сильнее, и в его рту оседает привкус железа.
—Я готов с этим поспорить, мисс,—улыбается ей в ответ.
Когда Кристал сама принимается готовить поздний завтрак, и по телеку крутят топ двадцать музыкальных новинок, Себ наконец чувствует явные улучшения. Его радует, что пепельница на подоконнике всё ещё пуста, что в квартире не стоит густой дым и запах табака. Вместо этого пахнет ромашкой.
Но идиллию разбивает звонкий стук в дверь. Рид тут же подгибает колени и косится в прихожую, явно пугаясь подобному непрошенному визиту.
—Я открою,—спокойно говорит Себастиан и скрывается из виду девушки. Если это очередные репортеры, то он их прогонит. Если это Хелена или Мэдди, то учтиво пригласит внутрь.
Но это не то и не другое.
Это мама.
Когда младшая Рид слышит её голос из коридора, она настороженно выходит из кухни и замирает, как вкопанная. Она словно смотрит на себя в зеркало. Такая же поникшая и потерянная душонка предстает перед ней в хилом потрепанном пальто с меховым ободранным капюшоном. Мать медленно стаскивает шапку с головы. На улице все еще плюсовая осенняя температура, но она вечно мерзнет.
Себастиан с суровым удивлением наблюдает подобную картину. Схожесть женских черт его поражает. Кристал за несколько недель превратилась в свою пятидесятилетнюю мать.
У девушки ни одна мышца на лице не дрогнет. Выдают её только скрещенные на груди руки, которые она насильно сжимает, чтобы те перестали трястись.
—Что ты здесь делаешь?—спрашивает Кристал бесстрастным тоном.
—Ты даже не предложишь матери войти?—поднимает бровь женщина, стягивая пальто с плеч и отдавая его вместе с шапкой Себастиану, что, опешив, все принимает и вопросительно таращится на девушку.
—Матери, которая выставила меня из дома после совершеннолетия?—издевательски выдает Кристал,—Нет.
Женщина на это лишь хмыкает и проходит в гостиную, оглядываясь по сторонам.
—Ты всегда была такой неряхой,—оценивающе делает она вердикт, оборачиваясь и поглядывая на дочь.
Да, только не всегда хоронила при ужасных обстоятельствах своего любовника и была преследуема папарацци, находясь при этом в депрессии. Как точно подмечено.
—Тебе что, заплатили за приезд сюда? Что ты им расскажешь? Как у меня тут все хреново убрано?—девушка сдержанно выругивается с желанием поскорее турнуть мать из дома.
Глядя на неё, младшая Рид вся трясется от злости и обиды, при этом не переставая искать в серых глазах напротив хоть что-то, что выразило бы беспокойство или материнскую заботу. Но видит в них лишь холод и отстраненность. И сама решает играть по тем же правилам.
—Я пришла поговорить с тобой, не будь такой сукой,—вдруг резко выдает мать на препирания дочери. Девушка тут же поджимает губы и поворачивает голову в сторону Себастиана, слегка кивая ему, чтобы тот ушел.
Но он опрометчиво делает вид, что намека не понимает, и продолжает стоять в проходе в гостиную, по очереди таращась то на мать, то на дочь.
—Себ, я прошу тебя уйти,—цедит Кристал, глазами умоляющими сверля мужчину,—Уйди,—снова кивает она на дверь, и Стэн с тяжелым неодобрительным вздохом выходит за входную дверь. Но остается в подъезде, усаживаясь на ступени в лестничном пролете.
—Квартира у тебя отличная. Да и живешь ты здесь с каким-то парнем,—кивает она на дверь,—Хотя не много времени прошло после гибели того,—она запинается, пытаясь вспомнить имя,—Писателя,—так и не вспоминает.
Подобный упрек Кристал с трудом пропускает сквозь себя. Перед ней стоит чужой человек. Сморщенная тусклая женщина, которая матерью ей никогда не была.
—К нам на днях постучались журналисты,—начинает она,—Естественно, предложили за содействие немалую сумму. Вот я и позвонила. Ты уж прости, что чуть тебя не подставила, Кристал,—глаза не были извиняющимися. Они были чуть стыдливыми, возможно, уставшими, но не извиняющимися.
То, как женщина обнимает свои локти. Младшая Рид всегда хотела, чтобы она так обнимала её. Чтобы сковывала её детское тельце в своих колючих руках в колючем кардигане, чтобы тепло дышала ей в макушку, зарывалась тонкими пальцами в черных косичках.
—А сама, узнав обо всем, ты бы мне не позвонила?—спрашивает Кристал, когда вопрос вертится на языке уже давно,—Ну знаешь, просто поинтересоваться, как твоя дочь себя чувствует после всего этого кошмара,—пожимает она плечами и проходит в гостиную ближе к женщине, что стоит, отвернувшись лицом к окну.
—А я знаю, что ты это переживешь,—отвечает та,—Ты сильная девочка,—когда она поворачивается, губы её чуть сморщенные кривятся в подобии улыбки.
—Вся в тебя,—хмыкает девушка,—Живу своей лучшей жизнью, как видишь,—она разводит руками в стороны, как бы показывая свои ущербные хоромы, свои отчаянные владения, себя саму. Такую же ущербную и отчаянную.
—Не надо надо мной подшучивать,—хмурится женщина,—Я знаю, что ты думаешь,—тычет она пальцем в дочь на расстоянии,—Что мы плохие родители,—яркая жестикуляция длинных рук,—Но мы дали тебе все, что было необходимо. Кормили, одевали, образовывали,—перечисляет она, загибая палец за пальцем.
Кристал смеется. Жадно хватает воздух, чуть не сгибаясь пополам. Она смотрит на мать, как на умалишенную. Как на жуткого пьяницу, утверждающего, что он трезвенник. Как на наркомана, горделиво показывающего чистые руки и сгибы локтей, когда между пальцев на ногах, в ботинках, нет и живого места.
—Ты можешь смеяться, сколько влезет, милая,—цедит мать,—Но мы дали тебе всё, что у нас было.
—А любовь?—выплевывает Кристал после вспрыска смеха,—В своих перечислениях ты даже не сказала, где-то между "кормили" и "одевали", "мы тебя любили".
Женщина молчит. Снова отворачивается к окну, будто не слышит всего сказанного. Будто не с ней разговаривают вовсе.
—Вы выкинули меня. Вы выставили меня. Ни одного звонка, ни одного сообщения. Ни разу не звали домой,—девушка давится слюнями и собственной желчью, копившейся все эти годы. Она повышает голос,—Мама и папа,—шепчет она, подходя почти вплотную к невысокой женщине, практически упираясь лбом в её висок,—Мои мама и папа,—повторяет, будто саму себя убеждая в этом.
—Мы делали все, чтобы у тебя было оба родителя, в то время, как половина твоей школы была без своих папаш. У нас полноценная семья,—упрекает старшая Рид.
—У вас полноценная семья,—поправляет ту дочь,—А у меня нет. Ты вспомни, как он каждую неделю убегал от нас, как ты, истеричка, пила и беспрестанно курила, как долбилась ко мне в ванную, потому что я плакала, и тебя раздражали мои всхлипы. Вспомни, как он тебя тогда ударил, что ты аж повалилась на кухонный гарнитур. И он бы и меня ударил, не убеги я из дома к соседке. Уверена, вы делали все, чтобы у меня была полноценная семья.
Женщина заметно распаляется после подобных оскорблений. Ноздри её тонкого носа расширяются. Упоминания о собственных грехах она слышать не желает.
—Со мной не были так лояльны, как мы были с тобой. Если бы я посмела назвать мать истеричкой, я бы получила розгами из стеблей растущей во дворе кукурузы по внутренним сторонам рук,—завопила женщина,—А знаешь, почему? Потому что там кожа тоньше и нежнее. И получать больнее. И уважения тогда к старшим было больше.
—И поэтому, проявив уважение, ты сбежала из дома? И что ты зовешь лояльностью? Безразличие? Да уйди я из дома раньше, вы бы и глазом не моргнули. Я для вас, как паразит,— кричит Кристал,—Вы меня хоть когда-нибудь любили?—ловит гневный материнский взгляд, который не раз ловила и знала, что за ним обычно следовало.
Мать всегда после подобного взора потуже закутывалась в кардиган и уходила из комнаты. Она могла игнорировать ребенка неделями, почти месяцами. Будто её вовсе нет.
Но сейчас Рид старшая не уходит. Из-под длинных редких ресниц она вглядывается в девичье лицо и опускает уголки рта.
—Я не могла тебе дать то, чего сама никогда не имела,—голос её чуть надламывается, но лишь из-за хронической прокуренности связок, на лице толстый слой бесчувствия.
Кристал сглатывает тяжелый ком в горле, и в глазах предательски щиплет, словно их взбрызнули лимоном.
—Ты любишь отца. Ему твоей любви досталось немало. Почему же тогда нельзя было полюбить и плод вашей собственной любви?—девушка будто вслух произносит свои корявые мысли.
Женщина тяжело вздыхает:
—Потому что ты не он,—острые плечи вздрагивают, Кристал вопросительно поднимает на мать глаза.
—Что ты сказала?—глаза её расширяются, становятся огромными и красными. Она наверное что-то не так поняла. Не он — в смысле, не отец? Так ведь?
—Ты плод моего бессилия и бесправия, Кристал. Ты ежедневное напоминание того, почему я сбежала из дома,—женщина вся трясется, опускает глаза в пустую пепельницу.
—Я не понимаю. Что ты имеешь ввиду?—отстраненно, будто находится уже не здесь, спрашивает она, когда боится услышать абсолютно любой ответ. У неё внутри будто все высыхает и чернеет, безболезненно, но необратимо.
—Кузен моей матери,—сглатывая, отвечает женщина, и первая слезинка скатывается по девичьей щеке, когда она поднимает распахнутые глаза на бледную скрюченную гостью,—Мой двоюродный дядя является твоим биологическим отцом,—лицо её бледнеет пуще прежнего, когда, казалось бы, белее уже некуда,—Он насиловал меня, пока мама закрывала на это глаза.
Женщина выдает отвращение своими чересчур опущенными уголками рта и, сведенными друг к другу бровями она одновременно показывает свою слабость и проступающую в соленых каплях по щекам боль.
—Папа знал?—Кристал не понимает, как теперь называть мужчину, мужа матери, с которым прожила все детство и отрочество, поэтому зовет по старинке.
Старшая Рид слабо кивает и быстро вытирает слезы с лица, громко шмыгая и наконец выпрямляясь.
—Так что и ты теперь живи с этим, доченька,—на последнем слове она морщится, через силу процеживая то сквозь желтые зубы.
—Мне жаль, что с тобой такое произошло, Сильвия,—выдает Кристал, проглатывая привычное "мама", от которого теперь ком тошноты зудит в желудке,—Лучше бы вы сразу отдали меня в приют для детей,—чуть тише бормочет она.
Женщина оглядывает её с ног до головы взглядом отстраненным, затем кладет руку на плечо и движется к выходу из квартиры.
—Да,—говорит она, накидывая верхнюю одежду,—Лучше бы отдали,—натягивает шапку и уходит, оставляя после себя за хлопком входной двери лишь скребущую уши тишину.
Желудок Кристал выворачивает наизнанку: завтрак лужей простилается на паласе в гостиной, когда девушка даже не успевает добежать до уборной.
Так вот, кто она, оказывается, на самом деле. Тошнотворная блевотная смесь, нежеланная и зловонная, напоминающая о всем содеянном, обо всем, что ещё утром погружалось в рот, и теперь лежит на полу, как плод собственной опрометчивой попытки насытиться.
Себастиан появляется, когда девушка пытается оттереть с ковра собственное впечатление от разговора с матерью. Он ни черта не понимает: не понимает, что же такого произошло за эти пятнадцать минут, что женщина так быстро сбегала по лестнице, вырывая из кармана пачку сигарет, а девушка сейчас в полутрансовом состоянии отмывает рвоту с пола. И чью рвоту?
—Поговорим об этом позже,—строго отрезает Кристал и скрывается в ванной, где около двадцати минут шумит вода и потом вдруг все стихает, кроме её единственного финального вздоха, оповещающего о готовности собраться с духом и выйти, как ни в чем не бывало, удалившись в спальню для очередного трехчасового дневного сна.