XXI
Настоящие дни
Он впервые видит, как она спит. Рядом, тихо посапывая, веки слабо содрогаются от бегающих под ними глазных яблок.
Пальцами грубыми он водит по ее щеке и виску, убирая прилипшие пряди волос с лица. Кожа нежная, бледная, тонкая.
Она беззащитна, безоружна, безмолвна. Она его. Наконец-то его.
Мысль эта не дает ему уснуть, как и множество других.
И темные волосы, раскиданные по подушке, ему безбожно напоминают Эллисон: такую же хрупкую, с еле заметной ямочкой на подбородке.
Она была удивительной. Она была игривой и веселой, смышленой и красивой, иногда инфантильной и доверчивой, грубой и злой. Она была активной, вечно будто незрелой, легко отходчивой, изредка до жути дотошной. Она была.
Три года назад она была. А сейчас её нет. И будто никогда не существовало.
Младшая сестра, баловница семейства, любимая дочурка — теперь покоится в земле. На панихиду никто не пришел. Похороны проходили в закрытом гробу.
Но он её видел. Набрался смелости, чтобы прийти на опознание. И узнал.
Узнал свою маленькую сестренку, чернобровую и черноволосую, курносую и со слабой россыпью веснушек на щеках в бледной, посиневшей девушке с раскроенным горлом и огромным разрезом поперек тоненькой шеи.
Он смотрел на неё глазами стеклянными, в которых бился ужас и страх, отчаяние и вина, неимоверная боль утраты. Смотрел на её лицо со впалыми щеками и огромными закрытыми глазами с длинными черными ресницами, надеясь, что они вот-вот дрогнут, и девушка вдохнет ртом воздух.
А она всё не дышала и не дышала.
Родители были в невероятном расстройстве: мать сходила с ума громко и завывающе, каждую минуту задавая вопрос Господу "За что?", на который тот ответов давать не собирался. А отец горевал по-тихому, держался днем и плакал ночью в темноте на кухне, запивая своё горе крепким алкоголем.
Себастиан рвал и метал, долбясь в двери полиции, прокуратуры, детективов и прочих. На всё ему отвечали, что дело конфиденциальное, и детали его раскрываться не будут. Лишь дали четко понять, что девушка совершила самоубийство, и человек, на чьих глазах оно было совершено, попросил не раскрывать ни своей личности, ни травмирующих обстоятельств её гибели.
Когда на родительский счет пришла сумма с пятью нулями, семейство Стэнов уже потеряло отца. Мать же скончалась через пару месяцев после мужа. Инсульт.
Себастиан знал. Уже тогда знал, что деньги ему поступили от Кристофера Эванса.
Стоя на сырой семейной могиле, где из-под земли торчало три надгробных плиты, Себастиан уже присматривал место и для себя, косясь на пустой не разрытый участок рядом. Слёз не было, он их все к тому моменту выплакал. Он поглаживал мокрую после дождя плиту, где было выгравировано имя его сестры, и в голову лились воспоминания о том, как он её всегда оберегал и защищал, ото всех и от всего. А от самой себя так и не смог.
Эллисон с самого начала была необычным ребенком. Она всегда находила себе объект для чрезмерной привязанности, была зависима буквально от чего угодно. И от кого. Её обсессии проявлялись постепенно. По первости это была пластиковая кукла, которую она никогда не выпускала из рук и не кому не отдавала. Если кто-то из детей на игровой площадке всё-таки осмеливался на неё посмотреть или даже потрогать, на следующий день этот ребенок ходил с разодранными руками или даже лицом.
С годами эта кукла ей осточертела, и она попросту вырвала из пластмассового корпуса её конечности. Себастиан помнит, как с удивлением обнаружил изуродованную игрушечную девочку на полу гостиной и спросил сестру, в чем же дело. Эллисон с наимилейшей детской улыбкой ответила, что кукла ей больше не нужна, но и она не хотела, чтобы та от неё ушла к другой девчонке.
Тогда её слова его позабавили. Но тревогу родители забили, когда в их доме появился притащенный с улицы котенок. Девчушка его выходила и выкормила, таскалась с ним повсюду, даже пыталась протащить в начальную школу.
Она так же, как и куклу, не выпускала его из цепких ладошек, сжимала в объятиях, пока его у неё из них не выдернут. Но однажды не выдернули.
Себастиан слышал хруст его хрупких кошачьих косточек, когда к ней подоспел. Она даже не понимала, что с ним сделала. Буквально задавила своей любовью.
Врачи сказали, что детям свойственно не контролировать свою реакцию умиления и влюбленности. Привели кучу примеров того, как дети по случайности раздавливали хомячков в ладошках и прочее.
Со временем появлялись и первые влюбленности в мальчишек. Тогда всё значительно усугубилось.
Младшая Стэн не принимала отказов в признаниях. И когда родителей вызвали в школу, они не ожидали, что директор расскажет им о том, что их дочь проткнула однокласснику руку ручкой насквозь.
Тогда и начались больничные туры по клиникам и лечебницам. Одержимость её не сходила на "нет" окончательно, но некоторые препараты были способны её подавить. К тому же, разговоры с психологами оказывали должное влияние.
Эллисон начала осознавать свою одержимость, свою ненормальность, контролировала её, по мере возможностей. Семья Стэнов переехала в Нью-Йорк, когда девушка уже была в состоянии полной осознанности и самоконтроля. Никаких подобных случаев больше не случалось.
Колледж младшая Стэн заканчивала без происшествий и рецидивов, послушно продолжая принимать лекарства и посещать психолога. Какое-то время они жили с Себастианом вместе: так ему было проще за ней присматривать, да и ей знать, что она под защитой брата. Пока тот постепенно внедрялся в крупную компанию и шел по карьерной лестнице, девушка успешно писала проекты и защищала их, готовясь к дипломной работе.
Она увлекалась чтением. Иногда это были научные работы по её специальности, но в основном всё же преобладали любовные романы.
Так она и наткнулась на свою новую одержимость. На него. На Криса Эванса.
Его первый роман взбудоражил её до мозга костей. А факт того, что они живут в одном городе, и почти в одном районе, сводил её с ума. И она жаждала встречи с ним, перечитывала книгу и цитировала строки и целые отрывки оттуда.
Себастиан знал о её увлеченности книгами, и это его в какой-то мере успокаивало. Её одержимость была безвредна и даже полезна.
Но когда сестра стала задерживаться после занятий и, что еще хуже, возвращалась в слишком приподнятом и даже возбужденном настроении, он понял, что та одержимая Эллисон вернулась.
Позже ему пришлось съехать и оставить сестру одну, так как неудобно было жить в отдаленности от офиса. Сейчас он понимает, что это была его главная ошибка.
Тогда она перестала пить препараты. Это было видно, когда брат наведывался к ней, и её руки было невозможно унять, а с уст то и дело слетали возгласы восхищения Эвансом. Всё в совокупности это было похоже на маниакальную стадию: чрезмерное возбуждение, невозможность концентрации и готовность свернуть горы.
Он беседовал с ней ночами, напоминал ей о последствиях, и на минуты, она приходила в себя, всё осознавала, клялась прекратить и начать пить препараты. Но было уже поздно. Отсчет пошел.
Когда Себастиан с головой ушел в работу и пытался наладить личную жизнь, отнятую у него из-за необходимости вечного контроля над сестрой, личная жизнь Эллисон уже расцветала яркими красками. В её понимании.
Он не знал о её регулярных встречах с Эвансом по ночам, не знал и о её им всепоглощенности. Звонил ей по вечерам и не мог распознать ложь, которую она лила ему в уши буквально прямо перед уходом к Крису.
Но в день, когда всё произошло, она была невероятно спокойна. Она всё понимала, и понимала, что её обсессии и одержимости никогда не закончатся. Не закончатся, пока она будет существовать на этом свете.
Эллисон была непривычно рассудительна в своем последнем разговоре с братом. Отзвонилась родителям, и сказала, что всё вот-вот прекратится. Те были рады её словам, подвоха даже не заметили.
А подвох был. Он сверкал в её руках кухонным ножом, пока она шла под дождем до апартаментов возлюбленного. До объекта одержимости.
Всё, что Крис с ней сделал, всё, что сказал и не сказал, убило в ней здравый смысл уже давно. Она содрогалась от собственного неистового плача, от понимания того, как далеко она зашла: как выучила его расписание наизусть, как заполонила его фотографиями свой ноутбук, как следовала за ним по пятам, как сделала дубликат ключей в его квартиру, которая должна была быть их.
Каждый раз глядя на него, она испытывала невероятное влечение и жгучее желание сделать с ним что-нибудь такое, отчего он никому не был бы нужен кроме неё. Изувечить лицо: откусить губу или вдавить пальцами его прекрасные голубые глаза, которыми он так пренебрежительно смотрел на неё. Однажды она хлопнула автомобильной дверью ему по пальцам, сломав фалангу указательного. Извиняясь, она испытывала неистовое облегчение.
Она наконец осознала, что если не убьёт себя, то убьет его. Как ту куклу, или котенка. Или того щенка в подворотне, что укусил её за палец в двенадцать лет, когда она пыталась его погладить.
Но она не могла уйти так бесследно. И сделала то, что сделала.
Когда она рыдала и кричала в его доме, размахивала руками, она знала, что он уже ничего не сможет сделать, чтобы её остановить. И что бы он ей ни сказал в тот момент, не предотвратило бы дальнейших её мучений.
Она думала об этом миллион раз, но никак не могла избавиться от эгоистичного чувства, что должна затянуть его в этот ад с собой. Оставить неизгладимый след, впечатление.
И она оставила.
Но не только для Криса, а ещё и для всей своей семьи, о которой совершенно не думала в тот момент.
Жизнь Себастиана полетела к чертям. Он достиг социального дна, не желая притрагиваться к деньгам, окропленным кровью его сестры.
С работы в бизнес-центре его вежливо попросили уйти по собственному желанию, ведь его появления в алкогольном опьянении и неожиданные уходы с рабочего места в самый разгар дня не входили в планы престижной компании.
Около года он потратил, скитаясь в агонии и попытках принять свою вину в том, что случилось с Эллисон. Не досмотрел, вовремя не забил тревогу, проигнорировал, хотя догадывался. Он не мог справиться с этим неподъемным грузом. И родители его покинули, не сумев разделить с ним горе.
Каждый день и каждую ночь он буквально видел ее перемещающуюся по квартире фигуру, он разговаривал с ней, будто ничего не произошло, будто она здесь, рядом, роется в кухонных ящиках или укладывается в скрипучую постель в соседней комнате.
Он был невероятно одинок. Он был разбит и сломлен. Очень много пил, употреблял легкие наркотики время от времени, чтобы хотя бы в собственных галлюцинациях видеться с семьёй.
Как-то раз, в беспамятстве оказавшись в самом дальнем районе от своего места жительства, он забрел в бар. Тогда он был чертовски неопрятен: заросшее лицо, неотесанные волосы, торчащие в разные стороны, неприятный шлейф алкоголика, всюду волочившийся за ним по пятам.
Он залез на барный стул, кое-как умастившись между посетителей. Народу тогда было битком. Бар только открылся. Молодая девушка за стойкой услышала невнятное "скотч, пожалуйста" и перехватила мятую купюру, брошенную на стол.
Она была словно живая копия Эллисон. Её глаза, волосы, брови, ямочка на подбородке. Парень опешил от удивления, насколько мог в том состоянии, в котором пребывал.
Сейчас же она в нем никогда не узнает того разбитого и уничтоженного волей судьбы человека, раздавленного до "не могу", до состояния вязкой субстанции. И это к лучшему.
Но тогда она покорно подала ему напиток и удалилась в кухню. Он пристально смотрел ей вслед, в полной невозможности изъявить своё изумление её схожестью с Эллисон. Но только у Рид волосы были завязаны в высокий хвост, а младшая Стэн всегда делала низкий.
Стэн хлебнул залпом, и его чуть повело в сторону. Он завалился на рядом сидящего посетителя:
—Эй, дружище,—чуть смеясь, сказал Крис,—Да тебя ноги не держат,—рукой, уложенной на плечо, он вернул парня в прежнее положение и поднялся из-за стойки, уволакивая за собой симпатичную, безмерно хохочущую девушку, что послушно за ним пошла.
Тогда-то Себ и понял, куда деть свою вину.
Он неотрывно смотрел ему вслед глазами слезящимися то ли от собственного смрадного запаха, то ли от понимания того, что убийца его сестры сейчас живет припеваючи. Его распирала тошнотворная злость и никуда не девшееся отчаяние. Как такой человек, как Эванс, мог понять такого, как Себастиан. Куда уж ему.
За ту минуту, что он повзаимодействовал с Крисом, он будто увидел, лицезрел во всей красе его безмерную беззаботность, его наглую манеру, его бесстыдную простоту. Как ему всё легко дается. Неужели он этого заслужил? И как ему сейчас живется так легко и непринужденно, когда на его руках кровь молодой влюбленной девушки.
Это Крис послужил причиной рецидива, это Крис использовал её, манипулировал ей, отталкивал её и довел до ручки. Нет, это не её неустойчивость и одержимость, проявлявшаяся с детства, и нет, это не Стэнова усталость и частичное безразличие со стороны старых родителей. Это всё Эванс.
Он смотрел в пустоту покинутого мужчиной места, хотел сорваться, выбежать из бара и размозжить его смазливое лицо. Но то ли был не в состоянии, то ли был куда умнее и расчетливее.
И тяжелые пятьдесят процентов вины Себастиана удачно легли на плечи Криса.
В голове мужчины будто вымерла та часть воспоминаний о больной неуравновешенной сестре. Он помнил её исключительно в положительном ключе: её успехи в учебе, её звонкий смех, её детское заплаканное лицо, которое он держал в своих ладонях, вытирая слезы. Ведь ни один мальчишка её слез не стоил.
А Крис почему-то стоил миллиона горьких слез и одной жизни.
Себ знал, что это слишком большая цена. Знал, что богатый подонок заглушил плачь его матери, крики отца и его собственный голос, как пробку вставив в их рты скруток денег.
Но, о какая ирония, именно эти деньги в руках Стэна и погубили писателя.
Парень переехал жить в район через несколько кварталов от бара, куда регулярно ходил Крис. Но не слишком близко. Да, он за ним следил: знал примерное расписание его походов в заведение, знал часы пребывания дома и знал, когда тот выходит на охоту.
Из сферы айти-коммуникаций ему пришлось перейти к курсу базовой экономики: учебники, экономический колледж экстерном и онлайн-конференции сделали из него порядочного молодого предпринимателя и позволили с небольшим стартовым капиталом открыть свою маленькую компанию по заказу и доставке продуктов в общепит.
Конечно, чтобы попасться на глаза именно тому самому заведению, чьим постоянным гостем был Эванс, ему пришлось знатно потрудиться.
Ричард Вэксли — жадная свинья. Себастиану пришлось пообщаться с предыдущей компанией, занимающейся провиантом ресторана, чтобы уловить их цены и принципы работы и удешевить их в разы, при этом не неся особых потерь.
Стэн сыграл наивного дурачка и сделал вид, что отправил всем заведениям общественного питания на почту рекламу своих услуг, как спам рассылку. Но письмо было только одно. И адресовано оно было Ричарду.
Дряхлая глотка старика широко разинулась и проглотила наживку. Невероятно низкие цены затуманили его разум и даже не дали времени подумать. Он тут же связался с новоиспеченной крошечной компанией.
Половина дела была сделана.
Себастиан точно знал, что он убьет писателя, но никак не мог придумать, каким образом он это сделает. Дело было не в выборе изощренного метода. Дело было в том, как сделать это максимально тихо и не попасться.
В его планах не было красиво и громко отомстить и прогреметь на всю округу сумасшедшим борцом за справедливость, сев на пожизненный. Нет, он планировал свое будущее, и видел его чистым и беззаботным, без груза на душе и без угрызений совести.
Сразу завести провиант с отравленной едой было слишком просто и одновременно очень сложно. Но больше Себастиану казалось, что это глупо. Много непродуманных деталей, много рисков, много жертв. И в конце концов всё выйдет не в его пользу, ведь виновник будет очевиден.
Сейчас же, после содеянного, его навещал Бронкс, беседовал и задавал вопросы о поставках, но экспертизу не потребовал, потому что понимал, насколько эта версия нежизнеспособна.
Раз за разом Стэн наблюдал Криса курящим: то сразу после деловой встречи в курилке у бизнес центра, то выходящим из бара и подпаливающим сигареты между губ. Пазл складывался, но детали сидели не плотно друг к другу, потому что мужчина делал это крайне редко.
Себастиан уже было решил избавиться от задумки с сигаретами, как вдруг Эванс стал курить чаще, гораздо чаще. И сейчас Себ лишь думает, как же он не заметил раньше, что запах исходил от Криса практически идентичный запаху Кристал.
Он понимает, что те настолько много проводили времени вместе, что привили друг другу собственные зависимости. Ведь и Рид сменила мартини и вино на более крепкие напитки, например виски.
Теперь ему всё кажется до боли очевидным. И очевидна была злость Криса в тот день, когда он выходил от заплаканной Кристал, и слезы её текли по щекам только из-за него. И ни по какой другой причине.
Но ему его разгоряченность была лишь на руку. И в этой самой руке он и протянул ему полупустую пачку с тремя отравленными аканитом сигаретами. Так беззаботно, наивно, будто и не носил их всегда с собой, только и ожидая удобного случая, когда этот скот наконец-то ослабит хватку и соизволит принять предложение покурить. "Дружище".
И он принял. И умер от собственной желчи. Буквально ей захлебнулся.
Себастиан испытывал искренний восторг, глядя в спину уходящему писателю, зная, что тот больше никогда не вернется. Не было ни доли смятения, сожалений, страха. Было лишь облегчение, сладость, вяжущая на языке. И образ сестры, четкий уходящий вдаль за мужчиной образ.
Он наконец её отпустил, и она отпустила его.
И всё бы ничего, если бы не она нашла его тело в тот день.
Веки Кристал резко размыкаются, и она в испуге подрывается на постели. На секунду Стэну кажется, будто она услышала всё, о чем он думал.
Растрепанная и припухшая она отстраняется от мужчины, опасливо на него глядя. Ей с трудом верится, что она так и уснула с Себастианом, уставшая и измотанная, жаждущая покоя и тепла.
Он смотрит на неё, как на испуганного щенка, смотрит в её большие глаза, пытаясь успокоить своим понимающим взглядом, своей слабой улыбкой.
Девушка натягивает на себя одеяло до подбородка, поджимает губы и опускает глаза. Он осторожно протягивает к ней руку, заправляет спутанную прядь волос за ухо и прижимает к себе весь клубок её существа. Она скомкано поддается.
Он знает, что она его вознаграждение за содеянное, что она его негласная помощь в деле, несмотря на всё, что было между ней и Крисом. И именно благодаря ей он сейчас с трепещущим чувством удовлетворения смотрит утренние репортажи о смерти писателя и, проходя мимо его дома, вглядывается в поминальную фотографию с многообещающей черной полоской у правого нижнего края.