XVI
—Я понять не могу, кто тебя убедил в том, что всё вокруг тебя одной вертится?—с поднятыми вверх угловатыми бровями произнес мужчина в возрасте, глядя сверху вниз на девочку, что просила его остаться и не сбегать из дома в очередной раз.
Её фраза, предшествовавшая его ответу, была "хотя бы ради меня". И это именно она вывела отца из себя. Он дернул сумку, дабы вырвать ремешок из девичьей ручки, что держать его больше и не стала.
До этих слов её хватка была цепкая, решительная. Она была намерена прекратить всё это, раз и навсегда высказавшись, поймав отца в дверном проходе на выходе из дома. Но после его ответа, она размякла. Совсем размякла от понимания, что оказалась вовсе не причиной, чтобы остаться, а скорее, причиной, чтобы уйти. Одной из причин.
Она смотрела ему вслед, как он сел в свой низенький серый седан и импульсивно хлопнул дверью, практически тут же тронувшись.
Мама наблюдала за ней из-за угла спальни больше с любопытством, чем с сожалением или другим присущим виноватым родителям чувством. И, когда Кристал на неё обернулась, та просто скрылась в спальне, будто проходила мимо и вовсе не была в курсе произошедшей сейчас драмы.
Она знала, что он вернется. Он всегда возвращался, при чем тогда, когда младшей Рид не было дома, чтобы ещё и перед ней не пришлось извиняться.
Перед ней ведь было не за что. Только у супруги он просил прощения, и выместивший эти пустяковые моменты из головы мозг Кристал даже не помнит, за что именно. Не всегда она знала, в чём была причина очередного ухода. Да и в дальнейшем знать ей уже не хотелось. Она перестала ждать его прихода или ухода.
К пятнадцати годам Кристал уже стала тайно желать, чтобы отец и не возвращался домой вовсе. Ведь в его отсутствие у мамы с глаз будто временно съезжала пелена слепоты в отношении дочери. Вместе они могли даже вести интересные беседы или выбираться на редкие прогулки в компании друг друга. Но даже в эти счастливые для Рид моменты мать была в статичном состоянии нервозности, и взорваться она могла когда угодно, стоило только теме нырнуть не в то русло.
Женщина была всегда взвинчена, и мысли её каждый раз возвращались к пропащему мужу, что искал утешения в побегах и отдыхе от неё самой с другими более легкими и менее эмоциональными девушками. Это несомненно не могло не повредить её самовосприятие, гордость и самооценку. Она себя ненавидела, поэтому считала, что дать должной любви ребенку, который так же безразличен мужу, как и она сама, она не могла.
Вот кто действительно каждый раз ждал возвращения главы семейства, так это старшая Рид. Она была преисполнена к нему больной зависимой любовью, что представлялась ей великодушной услугой с его стороны. Та была травмирована своим семейством, от которого сама сбежала в молодости в поисках заслуженной любви. И по своему мнению заслуживала она именно этого женского счастья.
Мать Кристал была и остается по сей день ревнивицей, способной прощать все, что угодно. Одиночество и холод для неё были кромешным адом, и испытывать их снова она не желала. Потому каждое возвращение любимого домой для неё было праздником и великим снисхождением с его стороны. Ведь кроме него, её никто не мог так сильно полюбить. И в этом были убеждены оба.
На нервах большую часть времени она была потому, что проживала его в ожидании прихода мистера Рида. А даже когда он и возвращался, она нервничала потому, что предвкушала его скорый уход.
Бедная травмированная женщина, несчастная и в свое время недолюбленная. Кристал любит её противоречивой любовью, сильной, но не способной залечить те раны и заполнить ту дыру, которую та всю жизнь пытается залатать.
И она боится стать такой же. Сломленной любовью и её вечной нехваткой.
Поэтому сейчас, глядя на закрытые глаза Эванса с длинными ресницами, она пытается понять, действительно ли он спит, или только притворяется. Ей в очередной раз не удаётся уснуть из-за отвратительного тревожного чувства, что побуждает в ней беспрестанную тошнотворную панику. И девушка знает, что та не прекратится, пока она не покинет общество мужчины и не скроется в своей спальне в полном убеждении, что наконец осталась одна.
С трудом можно описать это ощущение: кишки сводит, будто в спазме — то схватит, то снова отпустит, статичное чувство тошноты, дискомфорта в желудке, волнения, паники.
Она хочет спать. Хочет, но не может. Соленые капли бесшумно стекают по её щекам от сластящего на языке горя вперемешку с тошнотой. Ей кажется, будто Крис слышит каждый её вздох, каждый шорох её движения, каждое неловкое урчание живота и даже то, как она часто моргает слезливыми глазами.
Кристал уже не позволяет себе питать надежд на то, что после произошедшего между ними с Эвансом что-то должно измениться. Она с горечью убеждает себя, что ни о чем не жалеет и ни за что себя не винит, но подсознательно презирает каждую свою клеточку. Спустя столько времени оказаться с ним снова в одной постели для неё поворот неожиданный, и испытать чувства, абсолютно чуждые той Кристал из прошлого, — большое достижение. Слепая влюбленность вдруг стала зрячей. Но не влюбленностью, а чем-то иным и будто взрослым.
Её старая обида и привычная колкость исчезает под плотным слоем нового чуждого чувства некой привязанности. Она ведь прекрасно понимает, что он стал частью её повседневности, и без него её привычный день становится неполноценным. Да и она без него неполноценна.
Душевного покоя ей с Крисом не найти, она об этом уже хорошо осведомлена. И хоть в ней больше нет того отторжения, как было до этого, девушка намеренно воздвигает рамки, за которые выходить не собирается.
Она отодвигается от него, насколько это возможно, но всё равно ощущает жар его тела, словно от печи, глазами бегает по его расслабленному лицу, по лоснящимся губам, острому носу с горбинкой, щетине. Он спит на боку, повернутый к ней всей своей мощью. Она чувствует себя загнанной в угол, прижатой к спинке дивана без возможности выбраться и бесшумно удалиться в другую комнату.
Эванс негромко дышит, обнаженное тело прикрыто наполовину тонким диванным пледом, босые ступни свисают с короткого для него матраца. Рука его одна прижата ладонью к груди, а другая будто тянется в поисках тепла от тела напротив, словно так он контролирует чужое и такое необходимое ему присутствие рядом с собой.
Время для девушки будто остановилось: тянется мучительно долго, и каждая секунда по весу ей кажется минутой, если не больше.
Рид приподнимается на локтях и принимает сидячее положение, после поднимаясь на ноги и оглядывая в полную длину огромное мужское тело, пытаясь понять, как лучше будет его перешагнуть или перелезть.
—Что ты делаешь?—пугает он её хриплым голосом, и она вздрагивает, подпрыгивая и резко усаживаясь обратно.
Эванс открытыми сонными глазами в недоумении смотрит на её полуобнаженную фигурку в той же майке и задравшихся на бедрах шортах, когда лицо её припухшее источает невероятную усталость и одновременный испуг. Он с напряжением наблюдает за тем, как она обвивает колени длинными руками и вжимается в угол дивана, подальше от него.
—Что-то случилось?—снова обеспокоенно спрашивает он, уже приподнимаясь на локтях, когда она отрицательно качает головой,—Ты чего, Рид?—чуть подается он к ней вытянутой рукой, и она машинально отстраняется.
У Криса в груди что-то ёкает, и все сжимается, когда он видит подобную реакцию на свою попытку её коснуться. Глаза его прекращают быть сонными, он их испуганно расширяет и принимает сидячее положение.
Вот они снова в противоположных углах дивана.
—Я что-то сделал не так?—серьезно спрашивает он тихим басистым голосом, когда меж ребрами беспокойно щемит неприятное чувство предвкушения худшего. Сейчас ему кажется абсолютно нереальным, что пару часов назад он был уверен, как наутро проснутся они уже парой.
Кристал многозначительно молчит, будто намеренно заставляя его изнемогать от волнения. На самом же деле, она не знает, что ему сказать. Признаться, что её личная жизнь отнюдь не идеальна, и она держит в секрете свой идиотский недуг? У неё неприятно сосет под ложечкой только от одной мысли об этом.
—Я думаю, будет лучше, если ты вернешься домой, Крис,—её слегка дрожащий голос заставляет его и вовсе лишиться дара речи.
Он в это время испытывает в ускоренном режиме все пять стадий горя по Элизабет Кюблер-Росс, от отрицания до принятия. Чувствует себя максимально неудобно, оскорбленный и разочарованный, он жалеет о произошедшем и винит себя в том, что этого можно было бы избежать, не поддайся он слабости и не кинься в её объятия, из которых теперь, кажется, он навечно изгнан. Какой был вечер, какое было единение, и как они всё это сумели просрать.
—Как скажешь,—только и может он из себя выдавить бесцветным тоном, поднимаясь с дивана и натаскивая брюки. Он будто пристыженный маленький мальчик, испытывающий высшую степень разочарования и несправедливости, которые не выразить словами.
Кристал слышит желчь в его ответе и корит себя за столь пренебрежительную формулировку. То, с какой осторожностью он задавал ей вопросы и пытался к ней прикоснуться, никак не сравнится с тем, как она невежливо попросила его уйти. Её слабо потряхивает от собственной немощности, и она до последнего пытается скрыть бледность лица и дрожь на губах за черными растрепанными волосами.
Она лишь осторожно наблюдает, как Эванс быстро надевает рубашку и застегивает наспех пуговицы. Лицо его каменное и безэмоциональное выдает огорчение лишь сжатыми челюстями и выступающими желваками. Девушка не в силах заставить себя ему признаться в том, что так и не научилась объяснять даже самой себе. Травма ли это? И даже если и так, изливать ему душу о лишенном любви и понимания детстве ей вовсе не хочется.
Тогда в его глазах она перестанет быть сильной и независимой и приобретет жалостливую окраску сожаления. И он будет над ней тайно глумиться и издеваться.
Когда мужчина обреченно направляется к выходу, Кристал слабо зовет его по имени, заставляя в робкой надежде обернуться.
—Ты забыл книгу,—протягивает она ему том, глядя в стеклянные голубые глаза. Он молча подступает и забирает из её руки предмет, наконец покидая чужую квартиру.
Девушка испытывает удовлетворение только от того, что он не заметил ни соленые дорожки на её щеках, ни прозрачные капли от слез на матраце. Она наконец ощущает облегчение, которое досталось ей в очередной раз слишком большой ценой. Плюхается обратно, зарываясь в пропахший им плед, и позволяет себе завыть от стыда и отчаяния, пропитав подушку новой порцией слез. И только позже, после еще одного короткого приступа паники и сожаления, засыпает.
Кристал слабая и глупая, Кристал эгоистичная и жадная до чувств собственных и чувств других к ней, Кристал порочная и безответственная, чересчур гордая, и гордыня эта жизнь ей изрядно портит. Она травмированная, такая же травмированная, как и её мать, как Медди и Хелена, как Крис и Себастиан.
И хоть она себя и убеждает в том, что она хорошая, что жизнь её хорошая, и отношения у неё с родителями хорошие, эпитет "хороший" приобретает окраску отрицательного определения и теряет вовсе своё значение в дебрях её трактовки.
Крис хлопает входной дверью и швыряет ключи в стеклянную миску, пальто кидает на пол и ботинки скидывает на ходу. В ванной он недолго с неприязнью смотрит на свое отражение, после открывая зеркальный шкафчик и доставая с полки оранжевый флакон с белой крышкой, откуда высыпает на ладонь несколько таблеток выписанного ему по рецепту снотворного. Предписания по правильному употреблению он настойчиво игнорирует, и заглатывает больше, чем требуется, на пару таблеток.
В груди всё режет и колит, зуд проходится по всему телу, и его передергивает от переполняющих его эмоций и мыслей. Как он уязвлен, как он разочарован, как он зол. Он взвинчено потирает щетину, расхаживая из стороны в сторону.
Ему стоило уйти еще тогда, когда он захлопнул книгу. Уйти, лишив себя этого отчаянного блаженства, но при этом сохранив ту самую стихийно возникшую между ними связь, те многозначительные взгляды, тихие разговоры, споры, ненавязчивые прикосновения.
Её взгляд, Боже, как она на него сейчас смотрела. Глаза её испуганные с длинными ресницами пронзили его до глубины души и заставили себя чувствовать грязным невеждой, последним уродом. Муки, предоставленные ею, когда он попытался коснуться тонкой её руки, невообразимы и до того ему незнакомы. Ему казалось, что за мгновение сердце его перестало качать кровь, вены и артерии иссохли и начали неистово жечь и пульсировать.
Но то окрыляющее чувство, которое она ему доставила за несколько часов до этого, тот взгляд, молящий остаться, то прикосновение ладонью его бедра,—неужели ему всё это почудилось? Неужто он всё это себе выдумал или внушил? Ведь, если это — игра воображения и самовнушение, — то Крис не знает, что тогда есть правда.
Попросила остаться — попросила уйти. Всё с её уст так просто, так холодно, так грубо. Мужчина ничего не понимает, и связать в голове ничего не может. Лишь жгучая отчаянная обида гнетет его засыпающий от воздействия таблеток разум.
Он падает на постель, на свою большую двухместную постель, распластываясь на спине с раскинутыми руками, что может себе позволить крайне редко. Напротив, на потолке, он наблюдает огромную одинокую фигуру, что тут же заставляет его в отвращении закрыть глаза.
Ему до чертиков тошно и стыдно. И пусть она придет сегодня, пусть снова повторит свой ужасающий ритуал, напомнит в очередной раз о том, какой он плохой человек, чтобы он не забывался, чтобы и думать даже не смел о другой так часто, как о ней. Пусть сожрет его с потрохами, посмотрит на него испепеляющим взглядом огромных мокрых бездонных глаз и произнесет тихим напевным голосом: "Мне этого мало, Кристофер".
Она его наказание, его подсознательный селфхарм, его устойчивое чувство ненависти к самому себе. Девушка, чье имя он даже не помнит. А иногда задумывается, знал ли он его вообще.
Он засыпает. Просыпается только поздно вечером и решает не идти на ужин в ресторан через дорогу. И следующие несколько дней тоже.
Каждый день Рид проживает, как один. Повторяющийся, тусклый и мучительно длинный. Первые пару дней она все еще ждет его прихода, кормит себя надеждами на то, что обида мужчины сама по себе рассосется, как доброкачественная опухоль. Но когда Крис не появляется на протяжении недели, надежды иссыхают.
Она чахнет от гнета собственных мыслей, понимая, что своей травмой, своим недугом, она нанесла ущерб Крису. А она знает, что у него в голове те еще заморочки, касаемо гипертрофированного чувства вины. Это она извлекла из его рассказов про мать. Он стопроцентно принял на свой счет все её слова и взгляды.
Уточнив у Медди, что Крис приходит на обеды только в её смены, Рид убеждается в том, что мужчина намеренно её избегает. Она только и может, что просто представить всю неловкость и непонимание, которое он испытывает, даже и мысли не допуская, что чувства его куда глубже и сильнее, чем простое "непонимание".
Сначала она думала ему написать или позвонить, но после эта мысль показалась ей максимально нерациональной. Будто она настолько им пренебрегает, что готова начиркать эсэмэску, простенько извинившись. Это было бы для него унизительно.
Поэтому сейчас она стоит после рабочей смены с пластиковым контейнером ресторанной еды в руках напротив его двери.
Пару раз неуверенно стучит кулаком и на секунду даже желает, чтобы мужчины не оказалось дома. Тогда она бы просто оставила еду на пороге, и Крис, вернувшись, увидел этот странный детский жест молчаливых извинений.
Но он открывает дверь и предстает перед ней в темных джинсах и поло. По его виду не трудно догадаться, что тот сам недавно вернулся домой. Эмоция на его лице не самая радостная. Он, скорее, устал, и вообще не в силах проявлять даже напускное удивление или гостеприимство.
Когда он оглядывает девушку сверху вниз вопросительным строгим взглядом, у той желание извиняться моментально испаряется, будто его и вовсе не было. Она его проглатывает и предпочитает выбрать обходной вариант, прощупав почву под ногами, прежде, чем шагать по болотистой местности.
Вдруг все это время она зря себя накручивала, и мужчина попросту был занят работой? Иногда Кристал совершенно забывает о том, что Эванс — медийная и деловая личность, что вынуждена посещать мероприятия по продвижению собственных книг.
—Еды вот тебе принесла,—нарушает она тишину, указывая неловким взглядом на контейнер в руках,—Я зайду?—вопрос риторический; она проходит внутрь.
Рид так настойчиво игнорирует нагнетающую тяжелую атмосферу в квартире писателя: этот холод, идущий с открытых окон, шум продувающего ветра и даже зарождающегося на улице дождя,—все это её будто не смущает.
Она проходит на кухню, и мужчина молча следует за ней, не до конца понимая, что вообще происходит. День у него был тяжелый, он выслушал много недовольства от своего пиар-агента по поводу задержки рукописи и тухлости чернового текста. Дедлайны горят, а у него полнейший застой и, кажется, никаких продвижений не намечается. Сплошные убытки и огорчения.
И тут еще такое несвоевременное появление Кристал выбивает его из колеи окончательно.
—Что-то хотела?—сухо спрашивает мужчина, опираясь о косяк в кухонном проходе, когда девушка ставит еду на стол, хрустя упаковками и распаковывая её.
—Хотела,—прочищает она горло,—Мы же не дочитали книгу,—перестает она шуршать и аккуратно косится на Эванса, будто этими словами проверяет его реакцию.
Он молчит, тяжело вздыхает и скрещивает руки на груди. Закрывается от неё. Она знает этот жестовый элемент, как никто другой, поэтому с досадой выдыхает и отталкивается от стола, разворачиваясь к нему полностью.
А у него просто голова разрывается от того, как нагло она сейчас поступает, заявляясь к нему, будто ничего и не было. Эта неделя была для него буквально адом, и он не понимал, делает ли себе лучше тем, что избегает встреч с ней, или только всё усугубляет. Но сейчас до него наконец доходит, что лучше бы он и дальше её не видел.
Потому что так тяжело ему на неё смотреть и видеть, как исчерпывающе просто и безразлично она говорит про какую-то книгу, когда у него душа не на месте. Ведь он каждую ночь погибал в руках собственного страха и чувства всепоглощающей вины.
Крис смотрит на неё взглядом хмурым, болезненным, а затем произносит:
—Иди домой, Кристал.
Девушка на секунду пугается, глаза её черные вспыхивают, но после она мягко улыбается.
—Отлично, ты это сказал. Теперь-то мы квиты,—она хмыкает и отправляет один контейнер с едой в микроволновую печь,—Так на какой главе мы остановились?
—Это что, шутка?—перебивает её мужчина, медленно отрываясь от косяка,—Ты надо мной издеваешься что ли?—говорит спокойно и тихо, что пугает девушку больше крика.
—Слушай, я не хотела тебя обидеть,—перестает улыбаться Рид,—Извини, если это заставило тебя почувствовать себя неловко.
—Неловко?—поднимает тот брови, переспрашивая,—По-твоему, я почувствовал себя неловко? Какая нахрен неловкость, Рид!—в конце он повышает тон, но пресекает себя.
—А что тогда?—вжимая шею в плечи, говорит она осторожно, готовясь к новой волне негодований.
—Я сгорел со стыда,—устало проводит он рукой по лицу,—Я испугался. Я подумал, что сделал что-то не так. А ты только это подтвердила, выставив меня из дома.
Удивленная, Кристал нахмуренным взглядом бегает по мужской фигуре в проходе. Её руки на автомате сплетаются между собой на тяжело вздымающейся груди.
—Мне просто было плохо тогда,—сухо выдает она и сглатывает, надеясь, что этот разговор скорее закончится.
—Из-за меня?—указывает на себя пальцем Крис, глазами вопрошающими к ней обращаясь.
—Да с чего ты взял, что из-за тебя?—чуть повышает она голос.
—Боже, ты бы себя тогда видела,—всплескивает тот руками и хмыкает,—Мы переспали, а через пару часов ты от меня шарахаешься, как ошпаренная. Что я, по-твоему, должен был думать?—напряженный зрительный контакт разрывается девушкой,—Ты ведь мне ни черта не объяснила.
—Ну сейчас то я тебе сказала, что плохо себя чувствовала,—напряженно пожимает девушка плечами, отводя взгляд к окну, по которому уже начинает накрапывать дождь.
—Ты же понимаешь, что это неубедительно звучит?—поджимает губы Эванс, в разочаровании отрицательно покачивая головой.
Он смотрит на девичью фигурку в противоположной части кухни: она стоит у окна со скрещенными на груди руками, к нему практически спиной. Но в отражении окна он видит, как лицо её искажает непонятная эмоция: уголки рта опускаются, будто в отвращении, глаза блестят тоскливым, печальным блеском.
—И снова тишина в ответ,—цокает он, тяжело вздыхая.
Ветер за окном усиливается, завывает в щель открытого окна. Кристал сосредоточенно слушает стук капель о стекло, полностью этим звуком поглощенная. На секунду ей снова вспоминается папа: харизматичный и интересный, умный, начитанный и просто душа любой компании. Но вот наблюдать все эти черты в нем она могла лишь со стороны. Потому что по отношению к ней он был холоден.
С невероятным безразличием он смотрел на неё, кажется, с самого рождения. Смотрел, как на ошибку, как на неудачу, как на разовый проигрыш, сломавший всю его жизнь. Как на обузу, связавшую его с женщиной-истеричкой по рукам и ногам.
Крис напоминает ей отца. Удивительно странно это осознавать, но она осознает. Буквально видит в нём такую же величественную фигуру, ту же харизму, интеллект и привлекательность. И наблюдала она за ним так же, со стороны, как он кадрит девушек, собирает вокруг себя толпы слушателей, оказывает влияние на окружающих.
А с ней он совершенно другой. С ней он предстает во всем своем безобразии, во всей своей неотесанности и грязной искренности. И хоть отец не смог ей показать эту настоящую сторону себя и закрылся от собственного чада вовсе, Эванс же раскрыл ей свою тайную сторону во всей красе. И для неё это теперь даже некое преимущество. Знать о нем больше, чем остальные. Пусть даже эти знания — полнейшая гниль.
—Я не могу спать с кем-то в одной постели,—нарушает она тишину,—Я тебе это уже говорила,—поворачивается она к нему, и скрещенные на груди руки сползают и расслабляются: она просто обнимает себя за плечи,—Вот тебе, пожалуйста. Теперь можешь смеяться надо мной, сколько влезет,—улыбается выдавленной улыбкой.
Крис удивленно смотрит на неё, чуть хмурясь и вытягивая лицо в задумчивом, но не произнесенном вопросе. Он понимает, что своим излишним удивлением может легко её спугнуть.
—Я не помню, чтобы ты об этом говорила,—проходит он наконец в кухню и достает из микроволновки уже остывший ужин.
—Упоминала вскользь,—отмахивается она, следуя за ним глазами. Крис за минуту не упустил ни одной колкой шутки, ни одного саркастичного замечания. Рид задумчиво косится в сторону, про себя подмечая, что и обида его вместе с пассивной агрессией куда-то в миг улетучились.
—И почему ты не можешь уснуть с кем-то?—будто невзначай спрашивает тот, доставая из ящика столовые приборы. Он делает вид, что его это нисколько не удивляет, не поражает, не разрушает в голове устоявшийся образ девушки, в который никак не входили психологические проблемы.
И, вот ведь не задача, как же её проблема не сходится с его. Как два пазла из разных наборов. Эванс уже мысленно пытается решить эту несостыковку, накидать варианты, обходные пути.
—Я физически чувствую себя так, словно у меня лихорадка или пищевое отравление,—неуверенно говорит она,—И мне одновременно страшно.
Крис молча кивает на стол, побуждая её сесть. Сам садится напротив.
Ему прекрасно знакомы симптомы, что она описывает. Он знает, что это паническая атака или повышенная тревожность, если не все вместе.
—И давно это у тебя?—он кладет перед Кристал вилку и начинает есть сам, взглядом заставляя и её присоединиться.
Девушка молча кивает и зажевывает свой ответ тушеной спаржей из контейнера. Мужчина задумчиво хмурится, будто анализирует.
—Ты хочешь поговорить об этом?—аккуратно спрашивает он и получает в ответ отрицательный кивок.
—Я хочу продолжить читать с тобой твои книги,—обрубает она тему и переводит её остаток в другое русло,—Я хочу, чтобы ты продолжал ходить в мой бар,—закидывает она кусочек говядины в рот,—Я хочу с тобой дружить, Крис. Мне нужно перемирие.
Закончив перечисление, она с вопросом смотрит на него.
А у Эванса от фразы про дружбу сводит скулы в болезненном спазме. Он перестает жевать, сквозь болезненные ощущения проглатывая твердый ком пищи с опущенными в стол глазами.
—Странные выйдут из нас друзья, не находишь?—он выпускает смешок, в очередной раз всё маскируя под шутку. Но на языке щиплет соль огорчения.
Не понимает он до конца, то ли он одержал победу, то ли потерпел поражение.
А она не испытывает особого облегчения от своего откровения. И Крис, избегающий зрительного контакта, тому причина и её подтверждение.