XV
Настоящие дни
"Кто, чёрт возьми, придумал хоронить его в открытом гробу?" — думает Хелена, вцепившаяся в плечи подруги, чтобы удержать ту на ногах.
Пасмурный ветренный полдень. Запах свежей сырой земли. И люди. Много людей. Настолько много, что все они слились воедино в своих черных траурных одеждах и превратились в одно большое скорбящее, стонущее и плачущее пятно.
Репортеры и люди с камерами стоят в установленных местах поодаль, бубнят в свои микрофоны на фоне всеобщего плача пришедших горожан, любивших творчество писателя и восхищавшихся им; три четверти присутствующих — женщины. Неистово скорбящие, бедные, отчаявшиеся и разочарованные в справедливости жизни женщины.
Присутствующие выстроились в несколько рядов: самый дальний от свежей вырытой могилы — обычные, скорее всего, не знакомые лично с писателем люди, средний ряд — полицейские и журналисты, первый, самый ближний, — люди, с кем Крис когда-то близко общался. И это оказался самый редкий и скудный на количество людей ряд.
И бедная Хелена не желает в этом ряду находиться. Здесь, помимо них с Кристал, стоят еще некоторые представители издательств, с которыми Эванс сотрудничал, Мэдди, придерживающая Кристал с другой стороны под руку, и несколько его школьных друзей, с которыми он изредка поддерживал связь и встречался.
В католическом храме святого Марона, в Бруклине, была проведена прощальная церемония, на которую у Рид не хватило сил явиться; та осталась курить за территорией церкви. Она длилась, казалось, вечность, ведь каждый считал своим долгом толкнуть душещипательную речь о погибшем. К тому же, людей там было чересчур много, и в храме было так душно, что находиться там было физически тяжело, — со слов Бутовски.
Но не попрощаться с ним Кристал не могла, не могла не посмотреть на него в последний раз перед тем, как он навечно придастся забвению и утонет под толстым слоем кладбищенской земли, навсегда оставшись безмолвным. А еще она не хотела запомнить его таким, каким видела его в последний раз в ванной комнате: с ужасающим напуганным и одновременно беспомощным выражением голубых глаз, уставленных в потолок.
Сейчас на его лице смиренное спокойствие. По крайней мере, так кажется из-за закрытых век с длинными ресницами. Лакированный темно-бордовый гроб установлен на сингуматоре — устройстве для опускания гроба в яму. Крышка гроба стоит рядом, пока священник читает прощальные речи из библии и желает усопшему лучшей дороги в мир иной.
Кристал так боялась заглядывать в содержание этого саркофага, как только его вынесли и установили. Тряска, озноб и тошнота сопровождали её с самого утра, отсутствие аппетита же сопровождало её уже целую неделю, сна — тоже.
Увидев его, бледного и похудевшего, с острым носом, что стал казаться больше из-за впалых щек, с накрахмаленной пористой кожей, в черном смокинге, что на нем так неказисто сидит, словно на размер больше, она не выдержала. Ноги подкосились, и Хелена с Мэдди тут же подхватили её, резко побледневшую, трясущуюся и всхлипывающую. Не долго она пыталась сдерживать слезы, не долго боролась с отчаянным порывом самых отвратительных эмоций. Её прорвало, прорвало, будто прогресса и не было: она снова вся развалилась по частям, словно клей на деталях разошелся и потек. Бутовски только и успевала их подбирать. Безуспешно.
Девушка навалилась на гробовой каркас, худыми тонкими прокуренными пальцами впилась в лакированное дерево и взглянула на него в упор. Слезы стекали по её щекам и падали на его уже твердое, словно пластиковая маска, лицо. И они бы его обжигали горячими каплями, не будь он мертв.
Она так хотела ощутить живой запах его тела, которым пропахла вся её квартира за последнее время, но он источал лишь какой-то непонятный и пустой, отсутствующий и будто холодный запах вперемешку с запахом свечей из храма и цветов, повсюду наставленных у его бордовой коробки, в которой он теснится.
Она глядела на него, и подруги боялись её оттащить. Репортеры засняли крупный план безызвестной незнакомки, уже выдумывая новый эпатажный заголовок.
А в её голове лишь безысходно билась мысль, что грудная клетка его не вздымается, что губы его не дрогают, что брови не хмурятся. И больше никогда не нахмурятся. И никогда она больше не услышит его живого голоса, смеха или крика, стона или вздоха. Никогда больше не ощутит на себе его взгляд, не проводит его широкоплечую фигуру глазами до двери бара, не угостит кофе или виски. Никогда она больше не увидит его улыбки.
Никогда она больше не увидит его.
И сейчас, уже стоящая чуть поодаль от него в сопровождении своих подруг, она, истощенная и высохшая, излившая всю жидкость из глаз и еще не успевшая её восполнить, испытывает кромешное отчаяние вперемешку с непринятием и даже отрицанием. А чувство вины, какое же оно масштабное и тяжелое для хрупкого девичьего тельца.
Она не может поверить в то, что он сейчас лежит здесь и слушает всю эту религиозную эпопею из католической Библии потому, что кто-то не посчитал его жизнь чем-то важным, потому что кто-то его злонамеренно и продуманно погубил. Забрал его у неё. Лишил его жизни, вместе с тем лишив жизни и её.
Сколько в её голове сожалений, сколько в её пальцах дрожи, сколько в её голосе скрипа, когда она отвечает Хелене, что в порядке, когда священник заканчивает речь и позволяет рабочим из похоронной службы закрыть наконец крышкой гроб.
В эту секунду она не в порядке. Она хочет ринуться к нему, залезть в этот чертов саркофаг и вцепиться в Криса обеими руками, лишь бы только его у неё не забирали. Она готова сейчас на что угодно: исправить все свои ошибки, поклясться Богу, что ударится в религию, простить родителей и отпустить все грехи, пожертвовать свои деньги на благотворительность и отдать почку на пересадку нуждающемуся, только бы это всё был плохой сон. Очень плохой и невероятно реалистичный сон.
Но в таком случае, она — в затяжной коме на всю оставшуюся жизнь.
За щелчком закрывшейся крышки даже и не слышно, как в унисон протрещало безжизненное сердечко Рид, как оно съежилось и зачахло в один миг. Священнослужитель бросает первую горсть земли в могилу с уже опущенным гробом, и та крошками рассыпается по деревянному лакированному покрытию, отдаваясь глухим стуком. Затем проходят все друзья усопшего и только потом настает очередь Кристал бросить последнюю фразу вместе с сырой землей. А сказать ей вовсе нечего.
Этому Крису, бледному и исхудавшему, безмолвному и не дышащему, ей сказать нечего. И она не говорит. Бросает и отходит в сторону.
И если бы каждый из присутствующих на похоронах стал участником этого прощального обряда, то пользоваться услугами парней из похоронной службы не пришлось бы. Ведь по щепотке от каждого — и гроб полностью засыпан.
Люди еще долго не расходятся. Различные фургоны дежурных каналов стоят огромным особняком, занимая почти все парковочные места у кладбища. Пришедших настолько много, что сложно в них найти знакомые лица. Особенно, если не искать и быть убитой горем.
Так Кристал и не замечает в толпе Дэвида Бронкса, что находился от неё неподалеку. Потягивая сигарету, он внимательно наблюдал за её душевными терзаниями и в который раз задавался вопросом: играет ли она отлично, или все же неумело.
—Здравствуйте, мисс Рид,—наконец подходит он к ней и заставляет вздрогнуть, когда она обнимает себя за локти и переступает с ноги на ногу в попытке отвлечься от слез,—Примите мои соболезнования еще раз. Сегодня поистине тяжелый день для всех нас,—кивает он, поджимая губы.
Она тихо здоровается, и мужчина вежливо просит её с ним отойти в сторону, подальше от репортеров, как бы выпрашивая её у Хелены, что подозрительным кивком дает добро.
—Вы выяснили что-нибудь?—голосом понурым и тихим спрашивает Кристал, отводя глаза в сторону от мужского угрюмого и чересчур жалостливого лица.
Бронкс молчит с минуту, поглядывая в её бегающие черные, до невозможности опухшие, водянистые глаза. Он заправляет руки в карманы брюк и покачивается вперед-назад на пятках прежде, чем сказать:
—Не представляю, каково вам сейчас. Потерять любимого человека — невероятное горе,—он прищуривается,—Вы ведь с ним были очень близки, не так ли?—голос его низкий заставляет девушку на секунду заступоренно задуматься, а после отшагнуть от него в ошеломлении.
—Вы меня сейчас пытаетесь допросить? На его похоронах?—с губ слетает истерический смешок, глаза ошарашенные выпучиваются и снова наполняются слезами,—Вы что, издеваетесь?
—Мисс Рид, я понимаю, что случай мало подходящий,—начинает Дэвид, но она продолжает от него отшагивать и перебивает.
—Правда? А как по мне, вы этого не понимаете,—шипит она сквозь зубы,—Вы меня всё еще подозреваете?—спрашивает она чуть громче, но не в силах кричать.
—Кристал, под подозрением сейчас находится почти всё окружение Криса, как я и говорил ранее,—успокаивающе пытается тот снивелировать ситуацию.
—Так, значит? А кто еще, кроме меня, под подозрением?—недоверчиво вопрошает та, и ответа не следует.
—Мы не вправе раскрывать имена.
—Но в праве допрашивать меня на похоронах?—вскликивает девушка в полном возмущении и всхлипывает,—Значит, за всё это время вы так ничего и не нашли. Боже, вы так ничего и не выяснили,—она закрывает лицо руками и вытирает слезы, что невозможно остановить,—Ведь для вас я — главный подозреваемый. О, Господи,—хрипит она.
—Это ни в коем случае не допрос, и я вас еще ни в чем не обвинял. Я лишь поинтересовался о вашем состоянии, что важно для завтрашней встречи. Кристал, мы уже договорились с вашим адвокатом. И я надеюсь, что вы намерены явиться и посодействовать следствию.
—Тогда какого черта вы вылавливаете меня здесь, раз обо всем уже договорились? К чему это все?—непонимающе хмурится она,—Что же вы будете делать, мистер Бронкс, когда поймете, что я невиновна?—с самым сильным чувством недовольства процеживает девушка, когда лицо её краснеет от злости и полнейшей абсурдности ситуации,—На кого же тогда вы сопрете убийство?
—Не стоит так громко высказывать подобные неподтвержденные заявления,—чуть тише говорит Дэвид, и девушка выпучивает глаза, когда, кажется, выпучить их еще больше уже невозможно.
—Это не самоубийство,—твердо говорит она,—Не самоубийство,—повторяет уже словно для себя, словно пытается защитить себя от нового невероятно сильного чувства вины, что уже лавиной накрывает её с головой,—До свидания, мистер Бронкс,—резко обрывает она диалог и, отшатываясь, уходит, глазами пытаясь найти спасительницу Хелену, что снова её успокоит и приголубит.
—До завтра, Кристал,—разочарованно кидает тот ей вслед, наблюдая её шаткую походку и трясущиеся плечи. Как жаль, что ему не удалось выудить из неё хоть пару слов информации, сказанной в сердцах в момент, когда она так слаба и подавлена. Ведь за этим он и пришел в надежде, что она позволит себе сказать лишнего, выдаст себя, и никакой адвокат ей здесь не поможет.
А вот кто успевает заметить эти подозрительные переговоры, так это Ванесса Ползли. Девушка в траурном черном брючном костюме выглядит сногсшибательно, на глазах черные круглые солнцезащитные очки, светлые пряди струятся по плечам, а по щекам, в свое время, стекают одинокие слезинки. Всё-таки печаль от потери витает в воздухе и давит даже на людей, в чьи профессиональные качества входят самоконтроль и хладнокровная безэмоциональность на подобных мероприятиях.
Журналистка отчетливо слышала только пару оборванных фраз из уст говорящей, когда та импульсивно вскрикивала. Больше до её ушей ничего не дошло. Она косится на фигуру седовласого следователя и кончиками пальцев ощущает возбужденное покалывание: есть зацепка, и она, как огромный заусенец — стоит только потянуть, как раскровится целая рана.
Переведя проницательный взгляд с мужчины на девичью фигурку главной виновницы своего ликования, Ванесса уже чувствует сладкий вкус сенсации на языке. Чувствует, как эта история может развиться, сколько денег может принести, сколько судеб может перечеркнуть.
И судьбы эти теперь практически в её руках. Её утонченных и нежных, но таких цепких и когтистых руках.
Кристал и вовсе позабыла, что на днях у неё появился адвокат. Последние дни для неё, как в тумане. Себастиан в конце предыдущей недели отправил ей контакты хорошей специалистки в области юрисдикции, что когда-то, по его словам, помогла ему.
Их разговор был сух и тяжек для обоих, словно вымучен. Стэн был кроток и даже строг, ведь когда Рид отнекивалась и благодарила его за предоставляемую помощь, тот отрезал, что настаивает и что уже поговорил с Аишей Ситкин насчет неё.
Под «поговорил» подразумевалось, что он уже проплатил их первую встречу. Но говорить Кристал об этом он конечно же не стал.
И вот, спустя несколько часов после похорон, Рид сидит за кухонным столом напротив статной темнокожей женщины в деловом костюме. На вид ей лет сорок пять. Губы её пухлые темного бордового оттенка помады, волосы её — дорогой индийский парик, а пахнет от неё сладким, но одновременно терпким ароматом.
Аиша раскладывает перед собой пару бумаг и достает диктофон, каких Кристал уже давненько не видела, ведь сейчас диктофоном если и пользуются, то приложением на телефоне.
—Вы не против, если я буду записывать наш разговор?—вступает она умеренным спокойным и даже бархатным голосом,—Всё строго конфиденциально, эту запись кроме меня никто не услышит. Она будет мне нужна, если я забуду какие-нибудь детали разговора, и мне потребуется освежить память.
Рид положительно кивает и косится на Хелену, что стоит, скрестив руки на груди, в кухонном проходе; Ситкин щелкает по кнопке записи.
—И так, Кристал,—подается вперед на локти адвокат и складывает пальцы в замок,—Мы с вами обе знаем, что вы не виноваты,—утвердительно поднимает она брови,—Я говорила со стороной обвинения. На данный момент у них нет ни одного прямого доказательства вашей вины, кроме очевидных элементов вашего присутствия в квартире Эванса: волос и отпечатков. Но это притянуто за уши и ничего под собой не несет.
—За что тогда меня подозревают, если у них ничего на меня нет?—негодует девушка.
—Этот вопрос я и задала Бронксу. Их подозрения строятся лишь на догадках. И одной из теорий является то, что вы подсыпали Кристоферу яд в еду или напиток, когда тот ужинал в вашем заведении. По его мнению, вы убили Эванса на почве ревности. Но это ведь не так?—с интонацией уточняющей слабо улыбается женщина, чем девушку немного пугает, но заставляет отрицательно кивнуть.
—Вы сказали про яд. Какие известны детали о его смерти?—тяжело сглатывая, Кристал превозмогает себя и задает волнующий её уже больше недели вопрос, когда пальцами под столом перебирает и болезненно впивается ногтями в подушечки ладоней. Она боится услышать ответ, до тошноты боится. И Хелена в проходе уже напрягается, ведь знает, что подруга не готова к колючей и болезненной правде о мучительной смерти Криса. И надеяться ей остается лишь на профессионализм Аиши Ситкин, у которой должно хватить ума аккуратно сползти с этой темы на другую.
—По предварительным данным от экспертов, он скончался в результате отравления ядом, который в крови не обнаруживается. Но подозревается, что дело мы имеем с аканитом или волчьим корнем, в простонародье, ведь именно он оказывает столь быстрое и сильное воздействие на организм,—у девушки кишки сводит в узел, она сильнее сгибается и обнимает себя за живот,—Мне очень тяжело вам это говорить, Кристал, но он задохнулся из-за паралича дыхательных мышц,—женщина виновато поджимает губы.
А Кристал уже вся сжимается в одном большом спазме. Будто все её тело — одна большая мышца, которую свело. У неё сильно сосет под ложечкой, паника охватывает её и наседает на плечи, не позволяя разогнуться. Она будто ощущает резкую потерю опоры, секундное свободное падение и жесткое приземление.
Бутовски тут же подлетает к ней со своими теплыми успокаивающими объятиями и таблетками слабых успокоительных, что по рецепту той выдал её врач. Она поднимает обеспокоенный взгляд с понурой макушки подруги и меняет его на молчаливый и укоризненный, глядя в глаза адвоката напротив, что надежд её не оправдала.
—Кристал, я всё понимаю, но нам необходимо детально восстановить тот роковой день,—чуть склоняется и тянется по столу к девичей безжизненной холодной ладони, накрывая её своей,—Как бы тяжело для вас это ни было, именно это нас и спасет из этой абсурдной ситуации. Ведь Бронкс уже задавал вам эти каверзные вопросы о ваших с Крисом отношениях и о том, почему же вы оказались в его квартире,—она сжимает сильной горячей смуглой ладонью трясущуюся бледную,—Единственным верным решением будет на них честно ответить. И сейчас мы с вами определим, какой ответ будет казаться честным в наибольшей степени. Только сначала расскажите мне правду,—она убирает руку и выжидающе откидывается на спинку стула, когда Кристал удивленно поднимает на неё воспаленный взгляд, отрывая голову от стола, и на лбу её отпечатывается красный след,—Что произошло в тот день?
Заплаканное, распухшее и бледное лицо Кристал с красными кругами вокруг глаз светится крупным планом на новостном канале около двух минут, пока статный диктор в окошке рядом продолжает говорить. Затем картинка сменяется дальним планом, где зрителям пытаются показать весь неохватный круг посетителей этого траурного мероприятия. В этот момент можно заметить, как Рид в углу кадра наваливается на гроб и рыдает над ним, содрогаясь всем телом.
Себастиан залпом допивает содержимое стакана и со стуком ставит на стол. Выключает телевизор, уже не в силах наблюдать подобное.
Он не знает, что его ранит больше: то, как Кристал сейчас тяжело, и как она мучается, или то, насколько сильно она убивается по человеку, которого, видимо, любила больше, чем его самого.
Да и любила ли она его? Зачем он был ей нужен? И нужен ли он ей сейчас?
Он хочет думать, что нужен.
Но так же он понимает, что за все время их общения и, как он думал, отношений, он так ничего о ней и не узнал. Он знает ровно то, что она ему позволила знать.
Он никогда ни на чем не настаивал, подчинялся её воле, её желаниям, с пониманием относился к каждой её просьбе, каждой вдруг перенесенной встрече. Он ждал, покорно ждал, когда же наконец она пожелает открыться, когда же они разделят её бесконечную и топкую печаль, что таится в черных глазах, на двоих.
Ведь с ним она всегда делилась лишь хорошим. С ним она была лишь в моменты своего счастья, своего спокойствия и умиротворения. С ним она всегда была в одном приподнятом настроении, и он хотел верить, что он и есть причина подобного настроения. Возможно, она хотела, чтобы он так думал.
Теперь все становится куда понятней. Теперь Себастиан знает, кто делил с ней её тоску, и кому она была открыта на все сто процентов. И это его убивает: с каждым днем наседает на плечи невыносимым грузом.
Он подавлен, он будто обессилен, он зол сам на себя, зол на неё и зол на Криса Эванса.
Он всегда был на него зол. Но теперь его злость кажется оправданной.