XVII
Они и не заметили, как книжные вечера стали еженедельной традицией. Крис продолжал завтракать, обедать и ужинать в баре Кристал, где дела стали налаживаться и идти в гору.
Рид была рада тому, что её слова наконец дошли до дряблого мозга Вэксли и побудили его поменять вывеску бара и выделить средства из бюджета на наем ещё одной официантки и даже уборщицы. Из-за этого нагрузка на девушку значительно снизилась, и она полноценно заняла позицию администратора бара-ресторана, прекратив тратить себя и свои силы, как минимум, на уборку заведения.
А Крис был полон воодушевляющего спокойствия, зная, что девушка теперь не бросит работу, а заодно и его. И он не хотел портить её идиллию рассказом о том, как выловил Ричарда в его головном офисе в центре Нью-Йорка и, схватив за грудак, вежливо попросил посодействовать улучшению состояния бара:
—Крис, родной, ты же сам видишь, как я еле свожу концы с концами,—лебезил тот, глядя на мужчину снизу вверх глазами собачьими, трусливыми.
—Я-то как раз вижу,—кивнул Эванс на огромный кабинет старика, находящийся в многоэтажном офисном здании, аренда которого только чего стоит; и зачем он ему — непонятно,—Ричард, я хожу в это заведение только потому, что оно рядом с моим домом. И мы оба знаем, что именно мои завтраки , обеды и ужины составляют большую часть твоей прибыли,—причитал тот строго, разглядывая просторы дорогого помещения,—Поэтому я прошу тебя согласиться с условиями Рид,—он остановился и сдержанно сложил руки в выжидающий замок.
—Ах, эта девчонка тебе что-то наговорила?—захохотал лысый низкий толстяк наигранным смехом, чуть откатившись назад, а после похлопав величавого Криса по плечу, на что тот лишь молча покосился,—Кристал меня с ума сводит своими наглыми выходками, вечно чего-то требует, я...—тут Ричард резко замолчал, когда за воротник рубашки его схватилась большая ладонь Криса.
—Заткнись, Вэксли,—холодно шикнул Эванс, не желая больше любезничать,—Ты не умеешь вести бизнес. Ваша забегаловка держится на одной Кристал.
—Наша?—возмущенно пропищал,—Она моя.
—Ради Бога, думай так дальше. И когда я вызову туда службу контроля общепита, отвечать будешь за свой тонущий корабль только ты один,—пригрозил тот с изящной улыбкой,—Надеюсь, мы друг друга поняли, Ричард?—отпустил он недовольного старика и, вежливо попрощавшись, покинул кабинет.
После этого видеть цветущую Кристал Эвансу приходилось чаще. И ему было приятно осознавать, что на самом деле поспособствовал этому счастью он сам.
Каждую неделю в назначенный день, или несколько, в зависимости от рабочих графиков обоих, они встречались в его квартире. За чтением его авторской книги, которая в дальнейшем сменялась одна другой, они словно превращались в других людей, словно переставали быть теми незнакомцами из бара и становились чем-то, что каждый характеризовал по-своему.
В баре-ресторане же они обходились простыми приветственными кивками и парой фраз, касаемо заказа. Каждый занимался своей работой. Между ними само собой сложилось негласное правило, не обсуждать то, что происходило в квартире Эванса. И никто его не нарушал.
Крис упивался присутствием Рид, хоть и вида особого не подавал: глаза его серо-голубые смотрели на неё с каждым днём всё влюбленнее и влюбленнее. Он постоянно про себя отмечал, как забавляла его её красная возмущающаяся гримаса во время их споров, как блестящий её взгляд буквально полыхал на его лице, пока он зачитывал страницу за страницей. А ещё, хоть он этого тоже не показывал, он всегда придавался умилению, когда она обязательно приносила с собой какую-то еду из бара-ресторана, потому что с пустыми руками прийти в чужой дом просто не могла.
Мужчина открывал ей дверь сразу после первого стука, никогда не заставляя ту ждать после долгого рабочего дня. Ей это очень нравилось, заставляло чувствовать себя желанным гостем, заставляло думать, что тебя всегда в этом доме ждут. Он окружал её обычным комфортом, который она, казалось бы, должна была принимать как должное: забирал с порога верхнюю одежду, сразу шел ставить чайник, доставал её излюбленную грязно-зеленую кружку со сколом и ставил на подоконник чистое блюдце, которое в дальнейшем использовалось в качестве пепельницы. Для него это было так просто, он даже не придавал этому такого значения, какое придавала она сама.
Но эта забота была ей так чужда, что сердце её каждый раз сжималось и скрипело при повторении Эвансом этого ритуала. Она смотрела на него снизу-вверх, как дочь на отца, с подавляемым восторгом, со скребущим осознанием того, что в нем нуждается, что к нему привязывается пуще прежнего. Он же смотрел на неё, как на человека, в заботе нуждающегося, но делал вид, что замечает в ней только силу и стойкость духа, чтобы она продолжала и сама их в себе видеть.
Он уже не мог отрицать, что находил в ней поразительно знакомые черты, что обрамляли другое, до этого знакомое ему женское лицо. Видел эту ямочку на подбородке, эти черные лоснящиеся кудри и угольного цвета глаза. С ужасом он иногда наблюдал эти сходства, но тут же пресекал мысли подобного рода. Он не хотел сравнивать Кристал с ней, но подсознательно только это и делал.
С Рид он начал регулярно курить, когда до этого только изредка баловался или вовсе использовал, как хитрый ход, чтобы сблизиться со спонсорами, ненавязчиво болтая в курилке и невзначай рассказывая сюжет планируемой книги, которую те в дальнейшем брались раскручивать еще до её выхода.
Теперь сигареты у него ассоциировались с ней. И квартира была будто ей пропитана: статичный запах табака, дешевого геля для душа и антисептика для рук, содержащего спирт, которым девушке приходилось пользоваться на работе постоянно. А еще её вещи стали престранным образом будто обживаться и устраиваться в комнатах Эванса: зубная щетка вечно кочевала из квартиры в квартиру, так как девушка изредка ночевала в его спальне, порознь, и на утро в ней нуждалась; то она забывала свой зонт, то какой-нибудь элемент одежды. Крис же всё это аккуратно складывал и хранил на кровати в спальне. На её кровати. В её спальне.
Ему стало казаться, или он вовсе в это поверил, что Рид у него живет. Ему не очень хотелось приходить домой, когда он знал, что она в этот день не придет. В такие дни спальня беспомощно пустовала.
Эванс никогда не настаивал на том, чтобы Кристал у него оставалась. Он лишь интересовался, не хочет ли она, и всегда был готов к отрицательному ответу. Покорно провожал её до дома, ссылаясь на то, что просто хочет прогуляться. И всегда он опечаленный возвращался домой один, понимая, что, по всей видимости, не может ей дать того, что принесет максимальный комфорт в его присутствии, что не может избавить её от недуга.
Главной проблемой Кристал было то, что она отрицала всё, что не понимала. Не понимала она, что может быть любимой, а не просто удобной, и не понимала, что эту любовь заслуживать не надо. Она не верила и верить не хотела. Однако сама эту любовь испытывала, подавленную, съеженную, деформированную, искривленную и моментами даже безобразную.
С уст Рид нередко слетали завуалированные упреки. То она отмечала избалованность Криса женским вниманием и перенасыщение материнской любовью, без зависти здесь не обошлось; то она выкидывала что-то про его изнеженность и абсолютно ненужные в быту изыски, которые у него зачем-то были, по типу робота пылесоса или автоматического мыльного дозатора.
Таким образом она пыталась сбивать свою симпатию, тем самым уравновешивая чаши весов, чтобы те по итогу не перевалились снова на беспечную влюбленность, с которой она уже сталкивалась. Она не забывала себе напоминать, что Крис не самый благородный человек, не самый преданный и понимающий. Это напоминание маячило красной тряпкой перед её глазами постоянно, регулярно, непрерывно. И это самое напоминание губило в ней еле живую, крошечную надежду на счастье с ним. Она сама её погубила.
Нередко случались между ними некие порывы страсти. Они спали. В процессе бурных дискуссий Крису было проще простого заставить Рид замолчать либо грозным шиканьем, либо неожиданным поцелуем. Она не реагировала на это, как на что-то из ряда вон выходящее. Это стало простым, привычным, желанным. И её руки часто сами развязывались по отношению к мужскому телу, пока тот усердно читал по ролям или цитировал отрывки из произведения. Они любили друг друга перебивать, прерывать, отвлекать. Они любили друг друга передразнивать, перекрикивать, ударять книгой по темечку. Они любили друг друга.
И была ли то любовь больная или любовь болезненная — определить сложно.
Казалось бы, они уже были парой. В пределах его квартиры они пропитывались друг другом, будто никогда порознь и не существовали. А вот за её пределами они только это и делали.
И за пределами у Кристал была другая радость, другое увлечение. Абсолютно не похожее на любовь к Крису, противоположное ей. То была симпатия — не кривая и искаженная, а красивая и еле заметная, почти прозрачная.
Своеобразная дружба с Эвансом никак не мешала Рид увлекаться другим мужчиной. Она с детским восторгом рассказывала писателю об их со Стэном свиданиях, и его неимоверно раздражала та непроизвольная улыбка, искажающая её губы, когда речь заходила о дурацком грузчике.
О, как она хвалила его поварские умения, которым изнеженный Крис мог только позавидовать, как она иногда пересказывала его шутки и сама над ними снова смеялась. И как это убивало слушателя. Буквально разрывало изнутри на мелкие кусочки.
Он был преисполнен ревностью к Кристал и ненавистью к Стэну. На его взгляд, мужчина в её глазах был слишком возвышен, хорош, покорен. А Крис чувствовал себя его приземленной копией, будто более доступной для девушки. Будто обратной стороной медали того самого Себастиана. Он для нее был, как отдушина, как мотивация на каждый день, как чистая новая влюбленность, без изъянов, без огорчений.
Но грязным было её намерение усидеть на двух стульях сразу. И Крис это прекрасно понимал. Но не мог ничего поделать. Трусливо не мог ничего сказать, лишь бы её от себя не оттолкнуть очередным скандалом с непрошенными нравоучениями.
И он молчал, пользуясь её временем, её доверием и расположением к себе. Удовлетворял свою потребность в её присутствии, как паразит, не способный без неё на какую-либо жизнедеятельность.
Сам же Крис был для девушки чем-то отторгаемым, но желаемым. Бесконечные противоречия на его счет заводили её в тупик. То она ему доверяла, то была готова скрывать всё: даже самые незначительные вещи. То она была открытой книгой, то в секунду сковывалась молчанием и уходила после посиделок, не позволяя себя провожать.
Когда приходила домой и укладывалась в постель, в её голове на образ Кристофера Эванса накладывался трафарет. Отец. Как же он на него похож.
Харизматичный, умный, обаятельный. Предатель, абьюзер, изменщик. Эти понятия в её голове машинально перекликались, привязывались друг к другу мертвой хваткой, шли в комплекте.
Она сама себя этими мыслями превращала в собственную мать. В нервную и взвинченную, в вспыльчивую и ревнивую. Помутнениями разума, что на неё наплывали, она сходила с ума и покуривала на кухне, завернутая в плед со сплетенными на плечах руками. Рид себя корила и обвиняла, но поделать с собой ничего не могла — продолжала эти "дружеские" встречи с писателем.
А Себастиан её отвлекал, заставлял чувствовать что-то более простое, более очевидное, что-то, в чем не нужно было копаться, чтобы понять, что это есть на самом деле. Он действительно был для неё отдушиной. С ним она делилась лишь хорошим, не желая портить чистоту отношений какими-то проблемами, болячками и переживаниями. Его она хотела оставить нетронутым своим беспокойством и паранойей, с ним она хотела разделять лишь приятные моменты.
И когда на её рассказы о встречах с Себом Крис реагировал совершенно спокойно, она понимала, что его не торкает то, что происходит с ней вне их встреч. Она рассказывала во всех подробностях о времени, проведенном с парнем, упуская из внимания самую важную деталь, — спать она с ним больше не могла, вообще. Не то, чтобы её к нему не тянуло, скорее, статус постоянного партнерства с Эвансом не позволял ей столь опрометчивого и наглого своеволия — спать сразу с двумя. Дикость.
По отношению к Себастиану это было бы невероятно нечестно. Да, по правде говоря, к нему всё было абсолютно бесчестным с её стороны. Он встречал её после работы в свободные от "книжного клуба" дни, провожал до дома. Они вместе обедали, а на выходных даже могли выбраться за город на его машине.
На его просторной машине, в которой предостаточно места, чтобы они смогли заняться сексом. Кристал об этом думала, когда целовала его под ночным небом, прижавшись спиной к дверям иномарки. В салоне играла негромкая музыка и снаружи раздавалась, словно поглощенная вакуумом, закадровая, фоновая. С того места, где они остановились, открывался отличный вид на мигающие и переливающиеся огни все еще бодрствовавшего города.
Себастиан перешел поцелуями к шее, и Рид резко отдернулась, ударившись головой о высокий каркас автомобиля. Они оба засмеялись, когда она неловко потерла затылок и зашипела. После она как бы невзначай глянула на время и соврала, что уже пора возвращаться домой, ведь завтра утренняя смена. Стэн без возражений выполнил её просьбу, всю дорогу довольствовавшись тем, что свободная рука его покоилась на её бедре.
Случалось, он прижимал её к себе прямо на работе, за железной дверью черного выхода:
—Снова ты, Стэн,—цокнув языком, наигранно встретила его она.
Он, улыбнувшись, вышел из грузовика и открыл ставни на створках грузового отсека.
—Я здесь каждую пятницу по вашему вызову, если ты забыла, Рид,—играючи ответил тот, чуть подняв густые брови.
Прием поставки прошел, как обычно, и, когда девушка дала работнику стакан воды, тот быстро его осушил, после отставив в сторону, и, схватившись за её лицо руками, притянул к себе. Она поддалась, и губы её растянулись в улыбке.
—В вашей конторе принято так всех партнеров целовать?—отстранилась она, заглянув ему в глаза своими ехидными.
—Да ладно тебе, Рид,—снова прижавшись к ней вплотную в темном закутке прохода ответил Себ,—Это всего-лишь профессиональная этика. Я даже удовольствия от этого не получил,—ухмыльнулся он и поправил прядь её волос за ухо.
От него у неё ноги были ватными, и сердце трепетало от этих дурацких разговоров. И ей нравилось прощаться на хорошей ноте улыбками, рукопожатиями, объятьями. Она расходилась с ним всегда, когда ощущала, к чему близится их незамысловатый флирт, ведь не хотела снова, уходя, видеть в темноте его раздавленное лицо, молящее остаться. Ей несомненно было стыдно за те разы, когда она им словно пользовалась. Приходила, брала, что дают, и уходила. Это она решила оставить в прошлом.
Себастиану же нравилось, да нет, он просто с ума сходил от того, что между ними была эта наигранная дистанция. Конечно то, что теперь он не мог ей объедаться всласть, до опьянения, словно забродившими ягодами, немного его огорчало. Но это не приносило столько боли, сколько приносили её бесстрастные уходы по ночам до этого. Поэтому он привык считать это временной затравкой.
Он обожал наблюдать, как с ним она беспрестанно улыбается, как она кокетничает, как шутит и язвит. Её улыбка и блеск в глазах заставляли его сердце колошматить по грудной клетке, словно шарик для пинг понга. И эти эмоции шли ей куда больше, чем очерствевший взгляд черных глаз на прощание. И слезам в этих глазах было место разве что только от смеха.
Но одной её улыбки ему было мало. Хотелось больше, а большего она дать ему не могла. Когда разговоры заходили о семье, она чаще всего сводила тему к Стэну, не желая говорить о своей. Он, конечно, ей подыгрывал: рассказывал истории об их с Эллисон детстве, о любящих стариках-родителях. И после его слов ей становилось тепло на душе. Тепло от того, что он любовь получил, да еще и так много, что способен ей безвозмездно делиться, раздавать направо и налево, что даже ей перепадает.
В общем, раскрываться ему она не хотела, ведь все её секреты уже знал и покорно хранил Крис. И если Себастиану она была отдана головой и третью сердца, то писателю она принадлежала его остатками и всем телом и душой, вместе взятыми.
Кристал тонула в зыбучих песках Эванса, и чем больше она двигалась в попытках выбраться, тем сильнее её затягивало. Она понимала, что сама не выберется из их крепкого "дружеского" союза, потому что ей просто не хватит на то ни воли, ни сил, ни желания.
Когда он приходил в кафе, она за ним по привычке наблюдала, и знание того, что вечером они снова сойдутся в назначенном месте, заставляло её воодушевленно трепетать в предвкушении. Ах как ей не нравилось это наивное чувство, снова в ней пробуждающееся. И потом, с каким треском летело сердце с невероятной высоты, на которую взбиралось за секунды его присутствия, когда он учтиво улыбался другим девушкам в её заведении. А когда она представляла, сколько красивых, умных и начитанных фанаток ждало его на презентациях новых книг, а сколько статных женщин-спонсоров его встречало в шелковых вечерних платьях на церемониях и светских мероприятиях, она не могла на него смотреть трезвым взглядом. Она была опьянена собственной ничтожностью и просто представить себя не могла рядом с ним. Будущего у этого союза она просто не видела, потому что сама закрывала руками глаза и продолжала двигаться вслепую, наощупь.
Она ловила себя на мысли, что эта ревность — не здоровая реакция, что так быть не должно, что она знает, как выглядит человек, ревностью буквально истощенный и трясущийся от неё, как от болезни Паркинсона.
Кристал понимала, что существовать вместе публично они не смогут, что он никогда не возьмет её с собой в свет, не отречется от статуса завидного холостяка. А посиделки дома долго продолжаться не будут, и когда-нибудь всё это закончится. Да ещё и болезненно.
Как только Рид набиралась сил разорвать симбиоз с Крисом, он будто это чувствовал по её манере говорить, острым неловким телодвижениям и отведенным взглядам. Только она холодела, как он спешил снова её растопить. Он так боялся, что она от него навсегда отречется, что больше не явится на встречу, или что вовсе уволится из бара и перестанет отвечать на звонки.
Поэтому он иногда приходил её забирать после работы и прогуливаться вместе до его дома: в такие моменты они болтали ни о чем — она жаловалась на посетителей, он на редакторов, коверкающих его текст. В тяжелые для них обоих дни они приходили к нему и откупоривали бутылку чего-то покрепче обычного чая. От этого языки развязывались ещё больше прежнего. И девушка позволяла сказать себе лишнего:
—Да ты бы видел, как эта ведущая на тебя смотрела,—восклицала она, пока Крис с улыбкой отрицательно качал головой, стоя в центре гостиной,—Мне-то с экрана телевизора лучше виден её кровожадный взгляд,—не унималась она, при этом хохоча,—Сто процентов стояла на этой дурацкой премии и думала, как бы тебя в постель затащить, пока ты толкал благодарственную речь.
—Эй, эй,—отмахивался мужчина, смеясь,—Да ей же к пятидесяти, ты что, издеваешься? Не все женщины хотят со мной переспать,—отпил он вина и, видя, что Рид уже готова возразить, ладонью закрыл ей рот, припав одним коленом на диван,—Дай мне уже дочитать, Кристал!
И он продолжил дочитывать предложение, не отпуская ладони с девичьего рта. И та уже молчала. А в голове лишь теплился незримый ответ: "все".
Но в какой-то момент вся эта выдержанная система рухнула. Постепенно, конечно. Сначала в ней появилась маленькая брешь и стала разрастаться, словно деревянное покрытие их маленького обветшалого домика, в котором они вдвоем скрывались, стали изнутри поедать термиты.
Рид наконец начала отдаляться. Ей это резким изменением не показалось, но вот для Криса это ощущалось, как гром среди ясного неба, как взрыв, повлекший за собой лавину, как цунами без предварительного отлива воды от берега, как удар без предупреждения.
Он только и успевал наблюдать, как она то и дело заныривала глазами в мобильный телефон, пока он читал. Да чего таить, страстные порывы между ними стали случаться реже, а если и случались, то на утро она сбегала без завтрака, без кофе, без первых выкуренных сигарет.
По пятницам в бар он приходил специально в то время, когда была поставка продуктов от его излюбленного грузчика. Да и что за дурацкое у него имя — Себастиан Стэн? Ему мало было над собой издеваться, наблюдая за взаимодействием пары, за их переговорами, улыбками и "нечаянными" прикосновениями. Так он ведь еще и знал, что происходило во вне рабочее время между ними, благодаря честным рассказам Рид. И смотрел он на всё это, ощущая глухую боль в груди, где сердце уже будто не билось и биться отказывалось.
И, спрашивается, почему он молчал? Почему не выражал недовольства, не ревновал в открытую, не признался наконец ей в своих настоящих чувствах? Вместо этого он просто ждал, ждал, пока она наиграется, пока надоест ей этот детский лепет и заезженная романтика. Пока Себастиан Стэн ей надоест. А надоел сам.
Однажды он в очередной раз пошел забирать Рид с работы в день "книжного клуба". Весна, вечер, прохлада после дождя вынудила его надеть толстовку, на ногах вместо привычных кожаных туфель обычные кеды. Ему оставалось пройти один крошечный квартал, когда она ему вдруг позвонила и, извинившись, попросила перенести встречу. Он остановился посреди дороги, почувствовав что-то, что сложно назвать каким-то конкретным чувством. Это была смесь всевозможных эмоций. В основном негативных.
Конечно, он ответил, что все в порядке, и что он даже еще не вышел из дома. Кристал еще раз извинилась, голос у неё был уставший.
Но одним из этого большого спектра чувств было подозрение, которое он не хотел, чтобы оправдалось. Он не развернулся и не пошел обратно, он продолжил путь в изначально назначенном направлении. Девушка не объяснилась, почему не сможет прийти. И он хотел убедиться, что это не Вэксли взялся за старое и попросил её остаться на работе дольше обещанной смены.
Когда он подошел к витрине, он увидел её в привычном желтом свете ламп, когда она внимательно стояла и пересчитывала деньги в кассе, пока последние посетители допивали свои напитки и бесшумно шевелили губами. Эванс чуть нахмурился и отстранился, когда за спиной послышались шаги:
—Сигаретку, дружище?—к нему протянулась рука с открытой полупустой пачкой, а, подняв глаза, он увидел Себастиана.
Тот держал уже закуренную сигарету между губ и незамысловато втягивал в себя дым, выпуская тот из ноздрей.
—Нет, спасибо,—отказался Крис, и мужчина с пониманием кивнул, слабо улыбнувшись.
Никакой он ему не дружище.
Пуская дым, Себ буквально сиял, глядя через стекло на девушку. Крису стало не по себе и он, пожелав недругу хорошего вечера, удалился в ближайший алкомаркет.
Тогда ему всё стало понятно. И он испугался. Очень сильно. Что больше не в его руках бьётся её сердечко.
В дальнейшем заранее назначенным встречам с писателем Рид стала предпочитать стихийные встречи с Себастианом. В те дни, когда она ему звонила и извинялась за перенесенные планы, тот лепетал, что у него как раз было желание встретиться с Элайзой или Керри, Бриджит или Софи, Кейси или Додж. Он выдумывал имена на ходу, потому что врал ей. Потому что ни с кем он на самом деле не встречался. И никого к себе не водил больше. В той постели спала только Кристал. И больше никого.
Девушка же рыдала подруге, что не может разорваться, и как бы она не поступила, будет несчастна. Бутовски не знала, как её успокоить. Видать, одиночество совсем загнало девицу в тупик. Она лишь предложила ей наконец подумать головой и не бросаться на те же грабли, несомненно имея в виду Эванса.
Кристал её услышала.
Конечно, "книжный клуб" ещё не утратил своего существования окончательно. Но все, что в нём происходило до этого, будто поблекло и высохло. Царило напряжение, книги больше не приносили прежнего удовольствия.
Он видел, как она от него отдаляется, буквально ускользая из рук. Не знал, что делать, не знал, как вернуть прежнюю искру и то доверие, которое между ними царило. Девушке уже было невероятно тяжело продолжать эти встречи и хвататься за мужчину. Она понимала, что нужно двигаться дальше, несмотря на то, что он её первая любовь, первый мужчина, и всё в этом духе. Однажды она это уже смогла пережить. И сейчас снова переживет.
Она так думала.
В тот вечер она освободилась позже обычного, из-за чего заставила его в очередной раз волноваться, что встреча отменится. Он уже чуть подвыпивший сидел на кожаном диване в темноте в гостиной, когда она всё же постучалась в дверь.
Крис встретил её отчаянной улыбкой, хоть и видел в черных глазах напротив предательскую и не предвещающую ничего хорошего печаль.
Тогда-то он и решился. Чтобы раскрепостить её и вернуть её в прежнее состояние доверия, он рассказал ей ту ужасающую историю, о которой никому не смел до того момента говорить. Конечно, он упустил тот факт, что погибшая девушка была дико похожа на Кристал.
Сначала Рид с неохотой внимала его рассказу, толком не уловив его порыва. Позже она напряглась, по телу пробежали мурашки от того, что мужчину буквально преследовали, и ему негде было скрыться от своей обожательницы. Но когда он замолчал, когда сделал паузу, ей стало не по себе. "И она перерезала себе горло",—металлический его голос ошарашил слушательницу. Её вжало в кресло напротив дивана, где сидел рассказчик. Он увидел, как она испугалась. И неуместным шуткам в её голове не было места. Она ему сразу поверила. Потому что видела, как тяжело ему дается повествование.
Эванс с тяжестью признал, как ему невероятно стыдно, что он откупился от её семьи, от расследования. Даже, если те и пытались сообщить в полицию и выдвинуть какие-то обвинения в его сторону, полиция уже была куплена. Им никто не поверил.
Он пытался отпустить ситуацию, но через какое-то время узнал, что её родители-старики скончались, не вынесли этого горя. Их дочь ушла безмолвно в закрытом гробу, а они даже и не знали толком обстоятельств её гибели. Деньги, которыми их завалили, не вернули бы им излюбленное дитя. Обоих хватил сердечный удар.
Кристал с комом в горле смотрела, как он зарывается пальцами в волосы и поникает головой, опираясь локтями о колени. Когда он замолчал, ей показалось, что она слышит биение его сердца. Оно было бешенным и громким.
Она припала на колени перед ним, взяла его лицо в свои ладони, приподняв и посмотрев в глаза. Затем обняла его и погладила холодными пальцами по шее, сказав: "Ты ни в чём не виноват. У неё были проблемы."
Когда она отстранилась, слезинка скатилась по его щеке, и она тут же её стерла. Поднялась на ноги, протянула ему руку. Он посмотрел на неё снизу-вверх, покорно поднялся. Она отвела его в спальню, залезла под одеяло прямо в одежде, подняла край одеяла рядом с собой и кивнула.
Он бы улыбнулся, будь у него тогда на то силы. Но он молча залез к ней в постель и обвил руками её тело, плотно к нему прижавшись. Она до раннего утра перебирала его волосы, не в силах заснуть. В шестом часу покинула его квартиру.
Ей нужно было обдумать всё. Его откровение. Его располагающую к себе честность. Его западню, что теперь приковала ее к нему снова. Снова она особенная, что знает о нем то, чего не знают другие.
Она сломалась окончательно. Перестала отвечать на звонки и Криса, и Себастиана. На работе менялась сменами с Мэдди, так что Эванс разгадал закономерность только к концу недели.
Тогда-то раздумьям он и подвел конец.