XII
Проходя, девушка стаскивает с себя куртку и скидывает ботинки. Её движения кажутся Крису резкими и рваными: то, как она поправляет волосы, без особого желания оставить их на голове, его забавляет.
—В чём дело, Рид?—щурится и спрашивает он её, облокачиваясь о стену в проходе комнаты.
Ему всё ещё кажется, что она попросту перепутала слова "переспать" и "поговорить".
—Чего стоишь? Раздевайся,—игнорируя, оглядывает она его, в домашней черной футболке и трикотажных широких шортах, командуя, на что он вопросительно хмыкает.
Несомненно, Крис хочет поддаться её команде и собственной слабости. Он хочет ощутить её кожу на вкус, на ощупь, на запах, хочет пальцами запутаться в её черных влажных волосах. Хочет воспользоваться моментом, как последний дурак. Хочет. Но что-то ему мешает.
—А что же Себастиан?—глазами прищуренными он смотрит на то, как девушка прекращает передвигаться по комнате, резко останавливаясь.
—А что Себастиан?—переспрашивает она его, состраивая непонимающую гримасу,—Мне не хочется на нём вымещать агрессию,—как само собой разумеющееся выдает она, цепляясь пальцами за водолазку и стягивая ту.
Мужчина пребывает в смятении. Сложно сказать, от чего конкретно. То ли от того, что девушка обнажила своё бледное тело, острые плечи, грудь, облеченную в черный широкий топ, то ли от того, что она буквально пришла им воспользоваться, пренебрегая всеми своими устоявшимися убеждениями на его счет.
—А на мне хочется?—поднимает он брови, отталкиваясь от стены.
—Очень.
Она быстро сокращает расстояние между ними и холодными ладонями проникает под мужскую футболку, от чего тот напрягается и вздрагивает. Черными глазами она убедительно смотрит в его обескураженные и тянет за материал, заставляя его поднять руки для лучшего скольжения ткани.
Он остаётся стоять обнаженным, когда она откидывает майку в сторону и возвращается к нему своими воспаленными глазами, что быстро бегают по изучаемой территории.
—Может, поговорим?—пятится мужчина, когда девушка непонимающе склоняет голову, останавливаясь в метре от него.
—Не хочу я говорить,—кидает она, уже расстегивая ширинку собственных брюк,—Чего ты тушуешься, Крис?—уже раздраженно говорит она,—Тебе ли есть разница, с кем спать?—последняя фраза звучит издевательски и оскорбительно, хоть и правдиво.
Когда единственная женщина, с которой Эванс испытывает хоть какую-то эмоциональную связь, говорит подобное, всё его опрометчивое желание поддаться угасает. Он подходит к кровати, куда она откинула свою кофту, цепляет ту большой ладонью и швыряет в девушку, что её перехватывает в воздухе.
—Оденься,—сухо кидает он.
—Да в чем проблема-то? Разве не этого ты тогда хотел?—возмущается Рид, покорно и нехотя натягивая на себя обратно водолазку.
—Нет, не этого,—возражает строго Крис, скрещивая руки на голой широкой груди,—Я ещё раз тебя спрашиваю, в чём дело?—снова смотрит на неё сверху вниз, когда она пыхтит и стискивает зубы, усаживаясь на край его кровати.
Ему не трудно заметить, как в уголках её глаз предательски скапливаются слезы, но он знает, что при попытке успокоить, он её выведет из себя ещё больше. Поэтому он дает ей время сформулировать ответ и проглотить колючий ком.
Когда она залпом и на повышенных тонах выдает ему всё, что её беспокоило на протяжении целого дня, да и не только дня, но и, наверное, последнего года, приплетая туда и никудышного начальника, и свое выгорание к работе, и растущее чувство отсутствия собственного достоинства, он спокойно всё это выслушивает.
Она активно жестикулирует, лицо её эмоционально, как никогда, говорит она быстро и громко, изредка зажевывая окончания слов или прыская слюной. Подобные её выпады Эванс никогда не видел. Он даже и не знал, что она столь пылка и чувствительна, ведь помимо своего бесстрастного лица и сухих фраз она ему ничего и не позволяла видеть. Один лишь случай, ставший предпосылкой, произошел впервые на прошлой неделе, когда она выскочила за ним из бара. Даже их своеобразное расставание она пережила стоически, не выдав ни единой эмоции на собственном лице.
А теперь она, почти в слезах и с дрожащим от злости голосом, выдает ему все, как на духу. Слова потоком продолжают литься из её рта, она подрывается с постели и расхаживает из стороны в сторону, размахивая руками и не прекращая покрывать матом весь белый свет. Затем она вдруг обращает на него свой взбешенный красный взгляд мокрых глаз, переставая метаться из угла в угол, и, тыча пальцем в упругую грудь, упрекает его во всем, в чём он когда-либо провинился. После её тирада приобретает характер самобичевания: она уничижительно укоряет себя во всем, начиная с неправильного выбора работы и заканчивая своим нынешним визитом к мужчине.
Самое неприятное, что задевает Криса куда больше девичьих оскорблений в его сторону, это то, что в сторону того самого Себастиана Стэна не проскальзывает ни одного упрека, ни словечка недовольства, ни единого упоминания. Будто он единственный луч света в её кромешном царстве гнева, что она даже не хочет его обременять подобными эмоциональными припадками, вымещаясь на Крисе.
—Теперь доволен?—выдохшаяся, но всё ещё злая, Кристал обеими руками проводит по волосам, заглаживая их назад.
—Могу я надеть футболку прежде, чем отвечу?—задает риторический вопрос мужчина, уже дотягиваясь до брошенной вещи.
—Нет,—на полном серьезе молниеносно выдает она, и он не смеет перечить разгневанной женщине, неловко заправляя руки в карманы шорт.
Она успокаивается, глазами цепляясь за его оголенный торс, как за спасательный круг. Он это видит и ощущает некую неловкость и стеснение, прежде его не одолевавшее в компании женщины.
—Это обычный нервный срыв на фоне недосыпа и переутомления,—успокаивающе подходит ближе Эванс, но сохраняет безопасную дистанцию,—Тебе нужно восстановить дыхание и сердцебиение, чтобы предотвратить панику,—глазами он, как сканерами, пытается проанализировать физическое состояние девушки.
Подобные слова Криса для гостьи не играют никакой роли, она пропускает их мимо ушей и снова открывает рот с желанием повторить свою первоначальную просьбу.
—Я заварю тебе ромашковый чай,—холодно игнорирует девушку тот, прерывая на еще даже не начавшейся реплике.
Она провожает молчаливым взглядом его уходящую на кухню фигуру, поднимаясь с места и следуя за ним тяжелыми шагами. Усаживается за стол, глядя, как мужчина роется в ящиках и шкафчиках, неосознанно демонстрируя все свои рельефные мышцы широкой спины, плеч, поясницы.
Интересная привычка Криса не включать свет в комнате, в которой он непосредственно находится, уже не вызывает у Рид отторжения. Ей даже лучше, что без того раздраженные глаза не режет яркий свет.
—Я тебя не понимаю,—подает голос девушка, тихо и уже бесцветно, словно все эмоции в миг вспыхнули и выгорели.
—В чем конкретно?—спрашивает он, не поворачиваясь к ней лицом и заливая кипятком травяную ароматную смесь.
—Тогда ты просил меня остаться. А сейчас я сама прихожу к тебе с тем же намерением, но ты оскорбляешься,—вслух размышляет Кристал,—Разве есть разница?—она переводит на него взгляд черных вопросительных глаз, когда он, возвышаясь, ставит перед ней дымящуюся кружку с горячим напитком.
И как ему ей объяснить, что разница колоссальная; что существует огромная пропасть между его желанием с ней сблизиться и её желанием на нём отыграться; что он не примет роль запасного варианта для Кристал на самый крайний и критичный случай, потому что он должен быть основным и единственным.
—Ты пришла ко мне от безысходности,—встает у кухонного гарнитура Крис, облокачиваясь бедрами о столешницу и скрещивая руки на голой груди,—В действительности ты этого не хочешь и потом будешь жалеть. Я не хочу быть виноватым.
Девушка опускает глаза и притягивает горячую кружку к себе, ладонями обволакивая стекло.
Значит ли это, что и он сам тогда, аккуратно касаясь пальцами её кожи и боясь спугнуть, делал это всё от безысходности? От отсутствия других вариантов?
—Зачем ты меня впустил?—отпивает она чай, вновь поднимая на него взгляд понурых глаз, что находятся по своему эмоциональному составляющему где-то в диапазоне между отчаянием и надеждой. Непонятной надеждой, что щемит в груди и заставляет его глаза напротив снова стать чисто голубыми.
—Тебе нужно было выговориться,—пожимает он плечами,—Я тебя выслушал,—минутная пауза висит в воздухе, когда девушка делает очередной глоток,— Ты же меня тогда выслушала,—неловко добавляет тот, и Кристал поджимает губы, понимая, о чём идет речь.
Тогда, чуть меньше года назад, в один из самых худших дней в жизни Кристофера Роберта Эванса.
Тогда, в жаркий вечер первого сентября он явился в заполненный людьми бар, душный и липкий, как и сам он. Воздух был соленый и влажный, будто морской. Но соленым он казался Крису от вкуса собственного пота.
Похороны матери дались ему тяжело. Было слишком жарко для костюма, в который он был одет. Небольшое количество присутствовавших на панихиде и при самом захоронении одновременно и удручало, и утешало.
Он не плакал. Ни в день, когда узнал, что пожилая мать скончалась от ишемической болезни сердца, одна в койке своей комнаты в дорогом доме-пансионате, ни в день самих похорон.
Крис утешал себя мыслью, что женщина достаточно долго прожила с подобным сердечным недугом, и, что смерть её была быстрой и безболезненной. Это звучали слова врачей в его голове. Сам же он не мог смириться с той мыслью, что не был с ней в этот момент. Что не успел навестить и попрощаться, хотя прекрасно знал о её положении.
Он стоически вынес все соболезнования, принесенные ему на приеме в его доме, где все были одеты в строгий траурный цвет и обсуждали только хорошее о его матери. Он отлично выступил с прощальной речью на церемонии. В окружении людей он был силен, он был невозмутим и стоек.
Но, оказавшись наедине с самим собой и собственными мыслями, он сломался. Поэтому быстро поспешил в бар напротив, с целью залатать давшие слабину трещины. Но там он окончательно рассыпался.
Увидев в новостной ленте браузера новость о гибели матери известного писателя, он пришел в полнейшее негодование от бессовестности прессы и её наглой выходки. Как они посмели явиться на закрытую церемонию похорон? Как им хватило духу опубликовать фотографии, снятые исподтишка?
Естественно, Крис хотел оставить свой траур в тайне от общественности, но теперь ему казалось, будто все присутствующие в миг обратили свое внимание на него: жалостливые взгляды уставились на мужчину, сгорбленного, сидящего за барной стойкой с бокалом крепкого виски. Гомон превратился в шепот. Непринужденная обстановка стала максимально напряженной.
Казалось, Эванса вот-вот хватит паническая атака: ноздрями он пытался заглотить как можно больше воздуха, сердце ускорило свое биение, что пульсировало буквально по всему телу, а во рту пересохло, так что разомкнуть его было невозможно. Мелкая дрожь прошлась по пальцам.
Молодая официантка, уже тогда разочаровавшаяся в объекте своего воздыхания, нехотя подошла к гостю с бесстрастным предложением повторить напиток, но тот даже не дал ей договорить, перебил своим вырвавшимся восклицанием:
—Вот только жалости твоей не надо!
Она отшатнулась, испугалась, непонимающе посмотрела на мужчину. Он почему-то был уверен, что она, как и все остальные, уже знала о его горе. Но, возможно, она была единственной в заведении, кто ещё не был осведомлен.
Посетители постепенно покидали бар, но он всё продолжал молча сидеть, глотать горький виски, который Кристал безмолвно ему подливала, смаковать на языке свою дурацкую идеальную прощальную речь, которая казалась ему невероятно неестественной и черствой из-за собственной подачи.
К сожалению, он не мог нагнать на себя позитивных воспоминаний и поностальгировать о такой красивой и невероятно доброй матери; он был пропитан отвращением к самому себе, был полон злости и безысходности, печали и отчаяния. Чувствовал, как одиночество делает свой финальный победный широкий шаг к его сгорбившейся ничтожной фигурке, поглощая его с головой. Ведь нет больше той единственной частицы, что делала его частью семьи. И семьи больше нет.
Время близилось к закрытию. Тогда, летом и в начале осени, бар был открыт до трех часов ночи.
Когда Крис понял, что пора идти домой, — идти он уже и не мог. Настолько много крепкого алкоголя он еще никогда не пил: организм долго не пьянел, а после разом поддался всем шести стаканам выпитого натощак виски. Поэтому не мудрено было, что попытка встать с высокого барного стула успехом не увенчалась, и тяжелая, почти двух метровая туша Эванса рухнула на пол.
Кристал вздрогнула от грохота и выскочила из кухонных дверей в гостевой зал. Безмолвно и бездвижно валяющийся мужчина вдруг заскрипел, застонал и закряхтел.
Рид тут же в ошеломлении к нему подлетела, присев рядом и пытаясь понять, есть ли необходимость оказывать первую помощь. Она никак не могла уловить в его побагровевшем лице конкретную эмоцию, ведь в нём было намешано абсолютно всё: сожаление, ярость, отчаяние, непринятие. Не было только радости. Ни следа.
В полнейшем сумбуре звуков речь мужчины вдруг стала четкой и ясной, он перевел на девушку полузакрытые красные глаза и произнес:
—Пошла ты, Кристал, со своим этим осуждающим взглядом.
По его виску сбежала одинокая слеза, и на несколько минут настала гробовая тишина.
—Мне подобных взглядов только сегодня не хватало,—засмеялся он, будто через силу,— Были и жалостливые, и сожалеющие, и недалекие наигранные,—продолжал он лежа причитать, когда девушка молча поднялась на ноги, возвышаясь над ним.
Рид с трудом понимала, что происходило на тот момент. Почему Эванс столь слаб и даже груб, когда подобного себе прежде не позволял?
—Иди домой, Кристофер,—процедила она устало,—Ради всего святого, просто иди домой.
Мужчина в протесте раскинул руки по полу, даже не пытаясь подняться.
—В тебе нет ни капли понимания, Рид,—буркнул он,—Может, мне очень плохо, может, я испытываю невероятную душевную боль утраты,—стал он настойчиво переводить всё в какую-то театральную иронию, когда глаза, уставленные в потолок, продолжали незаметно слезиться.
—Что за великие потери ты сегодня понёс?—раздраженно потерла девушка виски в полном желании уже наконец вернуться домой после невыносимо долгой и изнуряющей смены,—Неужто очередная девица тебе отказала после недолгих ухаживаний?—развела она руками, продолжая прибираться у барной стойки.
—Чуть хуже,—тихо ответил он, наконец догадавшись, что девушка не имела понятия, о чем он говорил. Ему стало неудобно.
—Ну и что же?—закатила Кристал глаза, копошась на полках.
—Похоронил мать,—отрезал Крис.
Официантка в секунду побледнела, застыв в полусогнутом состоянии со взглядом, обращенным на бар, где поблескивали бутылки. И сказать ей вовсе было нечего. И от неловкости даже хотелось истерично засмеяться.
Она проглотила ком грызущей совести, что начала её угнетать за собственные слова в сторону мужчины, и выпрямилась, глянув на него через стойку.
—Хочешь поговорить об этом?
Мужчина прыснул со смеху, затрясся всем телом в заливистом хохоте, а потом резко прервался, выдохнул и положительно кивнул головой.
Тогда-то он и рассказал ей всё: от смерти любимой матери до отвратительного осадка от выходки журналистов. Практически до открытия они просидели в баре, где он говорил, а она слушала, и только треск желтых ламп разбавлял его монолог, которому она молча внимала.
Наверное, именно в тот момент они и стали считаться негласными друзьями.
Поэтому сейчас Кристал с удивлением принимает тот факт, что Эванс всё помнит.
—Спасибо,—тихо отвечает девушка, глотая уже остывший травяной чай, и мужчина снисходительно кивает ей в ответ,—Может, мне уволиться отсюда?—задумчиво проводит пальцем по грани кружки та.
Сердце Криса невольно пропускает удар. Не эту мысль он хотел на неё навести.
—Почему же сразу так категорично?—с риторическим вопросом вступает он, понимая, что теперь успокаивающий чай нужен и ему самому,—Вэксли побесится и перестанет, сама знаешь.
Говоря это, он слабо верит в правдивость собственных слов. Определенно, его намерения эгоистичны, и он преследует собственную цель: оставить Кристал подле себя, невзирая на то, что работа у неё действительно губительная для её нервных клеток.
Она кивком принимает его ответ и не решается дальше дискутировать на эту тему, давая себе отчет о том, что все решения должны приниматься обдуманно, а не на эмоциях, как она это любит делать. И срываться сейчас будет неразумно.
—Уже поздно, ты можешь остаться,—невзначай предлагает Крис, наконец отрываясь от кухонного гарнитура, и тут же замечает, как Рид со знакомой усмешкой готовится отказать,—Тебя клонит в сон. Опасно тебя так выставлять за дверь.
Напротив, опасно оставлять её здесь. Но, по всей видимости, Эванс игнорирует эту разумную мысль, толком даже не понимая, что подобными действиями поощряет и кормит свою привязанность к девушке.
А у неё словно дежавю, от которого неприятно кислит на языке, и она морщится. Действительно, усталость дает о себе знать, но не настолько ярко, чтобы она позволила себе остаться на ночь в том самом доме Криса, где потолочное зеркало в спальне всё ещё хранит её наивное отражение среди других женских силуэтов.
—Нет, я, пожалуй, пойду,—поднимается она из-за стола, скомкано отвечая и выискивая глазами дверь.
—Я лягу в гостиной,—опрометчиво кидает мужчина практически ей в след, когда она останавливается на выходе из кухни.
Быть того не может. Тот самый Крис Эванс, женский соблазнитель номер один, сейчас, скрестив свои накаченные руки на упругой груди, заявляет, что она может остаться просто так и спать одна в его постели?
Кристал непонимающе хмурится и не торопится соглашаться.
—Зачем?—все, что она в силах из себя выдавить.
И Крис не знает, какую правду ей сказать.
—Я не могу спать один, мне снятся кошмары.
Из уст почти двухметрового богатого и известного Криса Эванса это звучит довольно странно, как выдуманная клишированная проблема главных персонажей любовных романов, что тянется за героем из самого детства.
И хоть она и не видит в его серьезном лице доли сарказма или иронии, она все равно смеется, устало и хрипло.
—А я не могу спать с кем-то,—кидает она налегке, будто это вовсе её не волнует и не заставляет каждый день размышлять над походом к психотерапевту.
Крис недолго мнётся и, не дожидаясь ответа, скрывается в спальне в поисках футболки для девушки. Будто он просто предоставит ей подобным действием выбор, что будет зависеть только от неё самой. Он не навязывается. В конце концов, она сама к нему пришла. Его дело — гостеприимство.
Рид остается стоять в проходе, вспоминая тот раз, когда ушла от Себастиана из собственной постели на диван в соседней комнате: сон всё же был беспокойный.
Но и возвращаться в свою пустую безжизненную квартирку в очередной раз в расстроенных чувствах ей не хочется, поэтому она принимает вещь из рук Эванса и уходит в спальню, кидая кроткое и благодарное "спасибо".
Он провожает её глазами, не замечая, как на лице расползается и теплится слабая улыбка. Это не ехидная улыбка победы или обольщения, это непроизвольная улыбка. Редкая улыбка в исполнении Криса.
Мужчина довольный укладывается на маленький диванчик, что для него является привычным ночным пристанищем, и, подпирая голову декоративной подушкой, представляет себе девушку в его широкой футболке, в его огромной пустой кровати, с раскинутыми по подушке черными локонами и запутавшимися в одеяле бледными ногами.
Вся эта картина навевает на него какое-то непонятное чувство спокойствия и умиротворения. Будто он тоже там, в той комнате, с ней делит постель на двоих. И укол одиночества с её присутствием становится совсем не ощутим, если не пропадает вовсе.
Его постель по обыкновению взбуроблена, и один только черт знает, сколько здесь до неё побывало женщин. Но, сидя на краю матраца, девушка вдыхает свежий запах футболки и дорогого кондиционера для белья, которым она пропитана, и откидывается на спину, распластываясь и утопая в темно-синих простынях, что пахнут почти идентично.
Дурацкое зеркало. Невероятно пугающее и безвкусное дурацкое зеркало. Видеть в нем свое отражение для неё оскорбительно. Оно будто напоминает ей о собственной былой глупости и наивности.
Её бледное острое худое лицо в отражении ей ничуть не льстит, впалые черные глазки схожи с маленькими пуговицами, не полные и не крупные губы потрескались и искусались. Девушка напротив её не особо привлекает, и с трудом она может понять, чем же столь несуразная особа может привлекать других людей.
Комната Криса словно не обжита. И так будет не только в темноте, но и при свете дня: пустая и неживая она даже не пахнет своим хозяином. Кажется, будто он заглядывает сюда время от времени, но не находится регулярно.
Рид сравнивает свою спальню и его, и хоть убранство абсолютно разное, одиночество в них пребывает идентичное. Зарываясь в одеяло, она ложится на одной половине, не позволяя себе разлечься посередине кровати. Будто оставляет место.
Она всё ещё пребывает в некоем смятении: странно ощущать со стороны мужчины беспокойство и заботу, странно осознавать, что между ними будто проскользнул какой-то поддерживающий дружеский аспект, да что уж там, странно спать в его постели без него самого. Будто села в общественный транспорт без билета.
Он не воспользовался удачно подвернувшимся шансом, а поступил в, какой-то степени, с несвойственным себе благородством.
Кристал с тяжестью в груди вспоминает его широкую спину, его крепкие руки, его спокойный хриплый голос. Пальцы, держащие чайную ложку, резинку боксеров, ненавязчиво торчащую из-под домашних шорт. Его внимательное и внимающее выражение лица, прищуренные глаза, чуть сведенные друг к другу брови. Рид не уверена, действительно ли он её слушал, но даже если и нет, то вид он делал уж очень правдоподобный.
С трудом она может представить, что тот в это время точно так же описывает в своей голове её черты, повторяет сказанные ею слова, выполненные ею движения. И перед закрытыми глазами его стоит картина, как она впопыхах стаскивает с себя одежду, как в повелительном тоне к нему обращается, как покрасневшая разочаровывается и стыдится.
Никакой секс не сближает людей так, как общие тайны, как ночные разговоры, как подставленная кружка горячего ароматного чая, как взгляды, переплетенные в темноте, как тихие тяжелые вздохи в унисон и шорохи телодвижений.
Разве есть что-то интимнее доверия?
Я так не думаю.