Не спасай меня

pov: пэйтон мурмаер

Восемь месяцев спустя.

Иногда это казалось мигом. Иногда — целой вечностью. Вечностью, наполненной ее смехом, ее запахом в моей машине, ее пальцами, сплетенными с моими. Вечностью, где слово «мой» обрело наконец смысл.

Но этим летом что-то начало ломаться.

Я заметил не сразу. Сначала это были мелочи, которые можно было списать на усталость от учебного года, на жару. Она чаще говорила «устала». Отказывалась от второй порции мороженого, говоря, что не голодна. Ее знаменитые энергия и упрямство, те самые, что заставили меня вцепиться в нее, будто в спасательный круг, стали как-то приглушенными.

А потом я увидел ее в солнечный свет, когда мы шли к машине. И свет был беспощаден. Он выхватывал резкие скулы, которые раньше были мягче. Синеватые тени под глазами, не такие, как после бессонной ночи, а глубже, словно въевшиеся в кожу. И худобу. Не спортивную, подтянутую, а хрупкую, почти болезненную. Ее джинсы висели свободнее.

Мое сердце сжалось тупой, непонятной тревогой. Я спросил. Конечно, спросил.
«Просто жарко, Пэй. Не выспалась. Всё хорошо, правда».

Она улыбалась. Все той же ослепительной улыбкой, которая заставляла мир вертеться. Но теперь эта улыбка казалась слишком широкой для ее осунувшегося лица. Маской.

В тот вечер мы пошли в кино. Она сама предложила, с энтузиазмом, которого я не видел у нее недели две. Я надеялся, что это знак — может, я все выдумал. Может, она просто переутомилась.

В холодном полумрате кинозала я не следил за экраном. Я наблюдал за ней. За тем, как она старательно смотрит вперед, но взгляд ее немного остекленел. Как она почти не ест попкорн из ведерка у нее на коленях. Как ее плечи ссутулились.

Когда фильм кончился, и мы вышли в ярко освещенный, шумный холл, она на секунду замерла, зажмурившись от света. Потом сделала шаг, и ее нога странно, по-кукольному подкосилась. Она не упала, только сильно пошатнулась, и я успел схватить ее за локоть, резко, почти грубо притянув к себе.

— Лизи!

Она повисла на моей руке, легкая, как пушинка. Слишком легкая. Ее глаза были широко раскрыты от испуга, но не от падения, а от того, что я это увидел.

— Все хорошо, — выдохнула она тут же, пытаясь выпрямиться, оттолкнуться. Но я не отпускал. Я держал ее так, что чувствовал каждую косточку под тонкой летней кофтой. — Просто голова закружилась. Душно здесь.

— Душно? — мой голос прозвучал резче, чем я планировал. Холл был полон людей, и мы привлекали внимание. Я отвел ее в сторону, к стене, не выпуская из рук. — Лизи, смотри на меня. Что с тобой? Ты худеешь на глазах. Ты едва стоишь. Это не «просто устала». Что происходит?

Паника, холодная и липкая, поднималась по моему горлу. В голове пронеслись обрывки: ее частые «легкие недомогания», отмененные прогулки, бледность, которую она списывала на месячные. Ее родители, которые в последнее время смотрели на меня с какой-то новой, тяжелой жалостью, а не со старой настороженностью. Джеймс, который в последний раз видел нас вместе, не отпускал колких шуток, а просто молча смотрел, сквозь меня, будто я был уже призраком.

Она подняла на меня глаза. В них была паника — такая же, как у меня внутри. Но и что-то еще. Глухая, отчаянная решимость что-то скрыть.

— Пэй, пожалуйста, — ее голос стал мягким, умоляющим. Она положила ладони мне на грудь. — Не надо так. Я в порядке. Честно. Просто... было много дел.

Она лгала. Я видел ложь в дрожании ее ресниц, в том, как она избегала прямого взгляда. Но больше всего я видел страх. Не передо мной. Перед чем-то другим.

И тогда она сделала это. Поднялась на цыпочки, обвила мою шею руками и притянула к себе. Ее губы коснулись моих. Поцелуй был нежным, слабым, с оттенком отчаяния. Он был не поцелуем любви, а поцелуем-заткнись. Поцелуем-заклей-мне-рот-потому-что-я-не-могу-тебе-сказать.

Я ответил машинально, но внутри все замерло. Я обнимал ее, чувствуя, как она вся дрожит, прижимался к ней, а в голове билась одна мысль, нарастая, как набат: «Что-то не так. Что-то ужасно не так. И она мне не доверяет».

Она оторвалась, глядя на меня своими огромными, слишком яркими глазами, и снова улыбнулась. Натянутой, дрожащей улыбкой, которая резанула меня по живому.

— Видишь? Все хорошо. Пойдем домой? Мне просто нужно выспаться.

Я кивнул, не в силах выдавить из себя ни слова. Я отвел ее к машине, усадил, пристегнул, как хрустальную вазу. И всю дорогу молчал, сжимая руль так, что кости хрустели.

Она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и притворялась, что дремлет. Но я видел, как часто и нервно вздрагивают ее веки.

Я вез ее домой, а в груди у меня росла ледяная, беспомощная ярость. Не на нее. Никогда на нее. На то невидимое, уродливое что-то, что крало ее у меня по кусочкам. На ее молчание. И на страшное, безошибочное знание, пришедшее ко мне сегодня в этом людном холле: наша вечность дала трещину. И эта трещина была в ней самой. А я даже не знал, почему.
Но я еще не знал, что тогда видел ее в последний раз.