Не спасай меня

Она не брала трубку. Весь день. Ни смс, ни звонки. Сначала я злился. Потом запаниковал. Та тихая, гложущая тревога, что поселилась во мне с того вечера в кино, разрослась до размеров чудовища, сжимавшего горло.

Я рванул к ней, нарушая все правила, все скорости. Машина летела, будто сама знала дорогу. Мой мозг рисовал кошмары: она в больнице, она без сознания, она...

Я ворвался на их крыльцо, едва не высадив дверь кулаком. Дверь открылась почти сразу, будто меня ждали. На пороге стоял Джеймс. Его лицо было не маской братской ненависти или издёвки, а чем-то худшим. Оно было... пустым. Опустошенным. В его глазах не было ничего, кроме усталой, бездонной скорби.

— Мурмаер, — сказал он тихо, не как вызов, а как констатацию факта.

— Где она? — выпалил я, пытаясь заглянуть за его плечо в пустой холл. — Что случилось? Почему она не берет трубку?

Джеймс не ответил. Он протянул мне сложенный вчетверо листок бумаги. Конверт. На нем было мое имя, выведенное ее аккуратным, чуть округлым почерком. Но чернила были синими, а не ее любимыми черными.

— Она просила отдать тебе. Сказала... — голос Джеймса дрогнул, он отвернулся, сжав челюсти. — Сказала, чтобы ты читал не здесь. А на вашем месте.

Кровь стыла в жилах. Я взял конверт. Бумага была холодной.

— Джеймс, что... где она? — мой собственный голос звучал чужим, сдавленным.

Он просто покачал головой, не глядя на меня. Потом мягко, но неумолимо закрыл дверь прямо у меня перед носом.

Я стоял на крыльце, сжимая в руке этот проклятый листок, и мир вокруг поплыл. Я не помню, как сел в машину, как доехал. Все было на автопилоте. Пока я не оказался на нашем обрыве.

Было тихо. Пусто. Ни ее смеха, ни ее тепла. Только шелест листьев и далекий гул города внизу. Я опустился на землю, на то самое место, где мы впервые по-настоящему целовались. Руки дрожали, когда я развернул конверт.

«Пэй.

Если ты читаешь это, значит, я больше не могу говорить сама. И значит, мне не хватило духа сказать тебе правду в лицо. Прости меня за это. Прости за все вранье, за «все хорошо», за улыбки, когда хотелось плакать.

Ты спрашивал, что со мной. Я лгала. Врала каждый день, глядя в твои глаза, и ненавидела себя за это. Но сказать... сказать было страшнее.

У меня была болезнь. Не «просто анемия». Серьезная. Неизлечимая. Та, что тихо делала свое дело все эти месяцы, пока ты держал меня за руку. Та, из-за которой моя мама плакала, когда узнала о нас. Она знала, Пэй. Она знала, что мне нельзя позволять себе любить так сильно. Потому что чем сильнее любишь, тем страшнее уходить. И тем больнее оставлять того, кого любишь, одного.

Но я не смогла не любить тебя. Это было сильнее страха, сильнее болезни, сильнее всякой логики. Ты был моим бунтом. Моей жизнью в то время, когда все вокруг напоминало о... другом конце. Ты заставлял меня чувствовать себя живой, настоящей, а не пациенткой. Каждый твой смех, каждая твоя дерзость, каждое твое прикосновение были для меня глотком воздуха. Ты дал мне больше, чем можешь себе представить. Ты дал мне настоящее лето. Настоящую любовь.

Помнишь, как ты спросил на обрыве, что все это значит? Теперь ты знаешь. Для меня это значило все. Ты значил все.

Я знаю, ты зол. Должен быть зол. На меня, на болезнь, на весь этот несправедливый мир. И ты имеешь на это право. Но, пожалуйста, не застревай в этой злости. Не трать на нее свою жизнь. Ты такой живой, Пэй. Такой яркий и настоящий. И мир для тебя должен остаться таким — ярким и настоящим. Не позволяй моей тени затмить его для тебя.

Я не хочу, чтобы ты вспоминал меня с болью. Вспоминай наши ночи у тебя дома. Торт на полу. Твою руку на моем животе, когда я засыпала. Вспоминай, как мы смеялись. Вспоминай, как ты называл меня «шпионкой». Вспоминай, что я любила тебя больше, чем боялась умереть. И это – самая большая правда из всех.

Я не прощаюсь. Потому что не верю, что любовь просто исчезает. Где-то там, в твоем следующем смехе, в порыве ветра с этого обрыва, в первой звезде, что ты увидишь вечером — там будет кусочек моей любви к тебе. Всегда.

Благодарю тебя. За каждую секунду. За то, что был собой. За то, что позволил мне быть собой рядом с тобой. За то, что был моим Пэем.

Не ищи виноватых. Их нет. Есть только жизнь, которая иногда бывает ужасно короткой. И наша – моя и твоя – была невероятно яркой, хоть и короткой. Для меня этого достаточно.

Люблю тебя. Всегда.

Твоя Лизи.»