Не спасай меня

Я проснулась не от света и не от звуков. Я проснулась от прикосновений. Легких, как крылья бабочки, поцелуев, рассыпанных по моей шее, щеке, виску. Его губы были теплыми и чуть влажными от сна. Сознание возвращалось медленно, утопая в этом сладком, полусонном блаженстве. Я даже не открыла глаза, просто потянулась, выгибая спину, и тихо застонала.

— Доброе утро, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий, бархатистый от сна.

Я, наконец, приоткрыла веки. Он лежал на боку, опираясь на локоть, и смотрел на меня. Утренний свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, выхватывал золотистые искорки в его темных глазах и рельеф обнаженного плеча. Его рука все еще лежала под моей футболкой, на том самом месте, где я оставила ее ночью.

— Уже утро? — прошептала я, голос был сиплым.

— Уже. Я умираю от голода, но не могу пошевелиться.

Я улыбнулась и потянулась к нему, касаясь пальцами его щеки, чувствуя легкую щетину. Он наклонился и поцеловал меня. Утренний поцелуй был ленивым, сладким, без вчерашней яростной жадности. Он вкусил кофе, но не пил его. Просто лежал и не спеша исследовал мои губы, как будто заново открывал.

— Что на завтрак у шпионки? — спросил он, отрываясь на миллиметр.

— Шпионка обнаружила в холодильнике только торт, до которого уже добрались вредители, — сказала я. — И яйца. Я умею делать яичницу.

— Героически, — оценил он. — Но сначала...

Он перевернул меня на спину и накрыл собой, уткнувшись лицом в изгиб между моей шеей и плечом, глубоко вдыхая.
— Сначала надо как следует проснуться.

И он принялся будить меня. Не поцелуями, а... всем собой. Его губы, его руки, его смех, когда я щекотала его в ответ. Мы возились на кровати, как дети, сбрасывая подушки на пол, споря за одеяло. Он ловил мои запястья и прижимал их к матрасу над головой, целуя мой смеющийся рот, пока я не переставала вырываться и просто не растворялась в нем.

Потом мы все-таки сползли с кровати и, взявшись за руки, как два сонных медвежонка, потопали на кухню. Он налил кофе в две огромные кружки, а я принялась за яичницу. Он стоял сзади, обняв меня за талию и положив подбородок мне на макушку, наблюдая, как я неуверенно ломаю яйца о край сковороды.

— Аккуратнее, саботажница, — проворчал он. — Скорость нам не важна.

— Я концентрируюсь, — огрызнулась я, но улыбалась. Быть такой близко к нему в простом утреннем ритуале было невероятно.

Мы ели на полу в гостиной, устроив пикник на одеяле. Яичница получилась съедобной, кофе — крепким. Он включил на телефоне какую-то тихую, гитарную музыку, и мы сидели, прижавшись друг к другу, и болтали.

— О чем ты думаешь, когда просыпаешься? — спросила я, обмакивая кусочек тоста в желток.

Он задумался, играя моими волосами.

— Обычно — как бы поскорее выкурить сигарету и выпить кофе. Сегодня подумал... «Черт, она все еще здесь. И это не сон».

— А я подумала, что у тебя очень удобная подушка, — соврала я.

Он щипнул меня за бок, и я взвизгнула.

— Врунья. Ты думала обо мне. Я знаю.

— Может быть, — уступила я, чувствуя, как краснею.

Потом он рассказал, как в четырнадцать лет пытался с друзьями построить скейт-рампу в гараже, и все закончилось вызовом пожарных и отцовским ремнем. Я рассказала, как в одиннадцать пряталась в шкафу от брата, который хотел заставить меня есть брокколи, и просидела там три часа, пока все не забыли, где я.

Мы смеялись, и время текло как густой мед — медленно, сладко, никуда не торопясь.

Потом мы просто лежали на том же одеяле, и он рисовал что-то пальцем у меня на спине через футболку.

— Угадай, что это.

— Каракули.

— Это портрет твоего кота, если бы он у тебя был. — Он засмеялся, когда я попыталась дотянуться, чтобы щелкнуть его по лбу.

Я перевернулась к нему лицом. Лежали нос к носу.

— А что мы будем делать, когда... когда все это закончится? — спросила я, и тут же пожалела, потому что его глаза потускнели.

— Что закончится?

— Ну... эта ночь. Выходные. Школа в понедельник. Все будут смотреть, знать... — я не договорила.

Он приподнялся на локте.

— Пусть смотрят. Пусть знают. Теперь-то уж точно. — Он коснулся кончиком носа моего. — Мы ничего не будем делать, Лизи. Мы просто будем. Я буду забирать тебя после уроков. Буду звонить тебе ночью. Буду ворчать на твои носки и целовать тебя вот так. — Он поцеловал меня, коротко и твердо. — Все остальное — не наше дело.

И в этот момент я ему поверила. На все сто. Потому что он смотрел на меня так, будто в мире больше ничего не существовало. И казалось, что наша маленькая вселенная на полу в его гостиной может длиться вечно.

Мы так и лежали, перешептываясь, смеясь, целуясь, пока солнце за окном не поднялось высоко и тени не стали короткими. Мы не делали ничего особенного. И это было самым особенным, что случалось со мной за всю жизнь. Просто быть. С ним. До самого обеда, до понедельника, до... пока хватит сил.